?

Log in

No account? Create an account

Entries by tag: портрет

Портреты
50
markgrigorian
Продавец "The Big Issue"



Каждое утро, направляясь на работу, я вижу его. 

Он продает журнал The Big Issue -- его пишут профессиональные журналисты, а продают бомжи, получая небольшой процент с продажи. Это какая-никакая, а работа. Она дает небольшой прибыток, но, главное, веру в себя и надежду на будущее. 

Я не знаю, как его зовут, хотя мы каждое утро улыбаемся друг другу, а с некоторых пор и здороваемся. 

Он обычно стоит на Стренде, на углу возле кафе Nero и другого кафе -- Leon. Нет, не так. Он пританцовывает, приплясывает, притоптывает и переминается с ноги на ногу на углу Стренда, возле этих двух кафе. Кажется, что его переполняют ритмы, что весь его организм состоит из какой-то музыки, которая играет где-то внутри. 

Зимой казалось, что он постоянно мерзнет. Но он так же "танцует" и летом. 

Иногда мы обмениваемся приветствиями: "Привет, а где ты был вчера?" Он отвечает невнятно, с выраженным ирландским акцентом, при этом называя меня Gov'ner. То есть, попросту, "начальник". 

Он, безусловно, обладает талантом общения. Иногда я вижу, как возле него останавливаются прохожие, чтобы перекинуться парой фраз.

Работает он всего полтора-два часа в день. Видимо, выручки, которую он имеет за это короткое время, ему бывает достаточно.

И слава Богу. 

Портреты
50
markgrigorian
Продавец зелени



Я сделал этот снимок в начале мая 2008 года. 

Базар в Оше был в тот день крикливым, шумным, разноцветным, грязным, красивым... Словом, настоящий восточный базар -- огромный, дешевый, живущий своей особенной жизнью, продающий и покупающий, обманывающий и обманываемый.

А в начале мая это базар приобретает особый "вкус", потому что там уже можно купить свежайшие овощи нового урожая. 

Словом, уже по этим восторженным фразам можно видеть, что что я очень люблю этот базар. И это правда. Я с огромным удовольствием ходил по его закоулкам, неожиданно выводящим к самым необычным и странным местам. Например, ко двору, где сидят кузнецы, которые куют подковы, топоры и кетмени, сбивают из жестяных листов печки и водосточные трубы, а на досуге куют знаменитые центральноазиатские ножи-пчаки... Или к киоску, где продают детские люльки. Или к седельной мастерской, или к комнатке, в которой сидят дев женщины и целый день шьют -- неизвестно, что. 

Там, на базаре блестели золотые зубы женщин и заинтересованные взгляды мужчин, там был слышен монотонный женский голос, объявляющий о продаже квартир. А его перебивала попса, льющаяся из китайских магнитофонов... 

Нет, я не люблю этот базар. Я его любил. 

Потому что сейчас этого базара нет -- его сожгли, спалили, разграбили, разбили и растащили в дни страшных июльских погромов, боев и беспорядков. Не знаю, появится ли он когда-нибудь снова.

И совершенно не представляю, увижу ли я снова на базаре этого ошского узбека с доброй улыбкой, продающего лук и капусту.

И вообще: увижу ли я его когда-либо? 

Портреты
50
markgrigorian
"Бабушка у метро"



Два с половиной зимних месяца я жил в Москве, возле станции метро. 

А это значит, что каждый день, выходя из дома и возвращаясь домой, буквально у входа в свой подъезд я видел нескольких "старушек у метро". Они стояли и сидели возле каких-то картонных ящиков, на которых выкладывался сегодняшний товар. Я заметил, что если температура спускалась ниже -20, то продавали, главным образом, всякие шерстяные и пуховые вещи: носки, варежки, платки, шарфы, и даже подштанники. Если же "теплело" до -10, то ассортимент менялся в сторону съестного: квашеная капуста, маринованные огурчики, грибочки... 

Я очень хотел сфотографировать этих женщин. Они были чрезвычайно живописны, было очень заманчиво сделать несколько кадров... Но они упорно отказывались. Конечно, сказывалось почти инстинктивное нежелание "попасть в кадр" журналисту, у которого большая такая черная камера... Еще по телевизору покажет, в каком-нибудь "прожекторе перестройки"! 

И это было неистребимо. Пока... Пока я не увидел эту женщину. Она сидела, накинув на плечи шерстяное одеяло и закрепив его на груди большой канцелярской скрепкой. 

Я понял, что это мой шанс. После недолгих переговоров, она согласилась, сложила руки на коленях и приготовилась к фотографии. Она сидела, выпрямившись, очень серьезная и сосредоточенная, насупив брови и выпятив нижнюю губу. Я попросил ее улыбнуться. 

Мне казалось, что у нее будет добрая улыбка женщины, которая много повидала в жизни, знаете, такая понимающая улыбка взрослого человека, снисходительно поглядывающего на шалости молодежи. 

И она улыбнулась. Но улыбка у нее получилась извиняющаяся и -- не хочется говорить этого слова -- жалкая.

Кадр, в общем, не получился. Мне так хотелось увидеть добрую улыбающуюся старушку, чтобы ее улыбка делала эту скрепку на груди ненужной, глупой и "неправильной"...  

Я долго после этого думал: "почему"? И в какой-то момент мне показалось, что, наверно, она просто разучилась улыбаться, потому что жизнь у нее была такой тяжелой, что и не до улыбок ей было. Вот и разучилась со временем. 

Хотя, кто знает, может, я не прав? Мне бы, наверно, даже хотелось, чтобы я оказался неправ. 

Возвращение к "Портретам"
50
markgrigorian
Завтра продолжу писать свою серию "Портреты". Накопилось несколько новых.  

Если интересно посмотреть на старые зарисовки, то тэг "портрет" вывезет вас как раз на эту подборку. 

Портреты
50
markgrigorian
Алексей



Был один из дней, когда на душе беспричинно грустно и хочется побыть одному. 

Было по-весеннему пасмурно. Это бывает в марте, когда на фоне невыразительного белого облачного неба как-то особенно видно голые почти черные ветви деревьев, изогнутые под самыми немыслимыми углами. 

Я шел по Тбилиси, взбираясь по кривым улочкам все выше и выше, любуясь деревянными кружевами окон и балконов, сокрушаясь, когда видел особенно ветхие перила или рушащиеся стены. Вдруг ко мне подошел седоватый мужчина в светлой куртке и серых брюках. 

-- Здравствуйте. 

-- Здравствуйте. 

От него явственно пахло вином. 

-- Вы откуда? 

Я подумал-подумал и решил не говорить про Лондон -- все равно не поверит. 

-- Из Еревана. 

-- Ва то! Хай ес? (ты армянин) 

-- Да, я армянин.

-- Я тоже армянин. Меня зовут Алексей. Я живу в этом убане (районе) всю жизнь. Пятьдесят восемь лет живу -- и все в этом убане. Так что знай, у тебя здесь проблем нет. Ты откуда? Из Еревана? В какой части Еревана живешь? У Оперы? Моя сестра в Ереване живет -- на Комитаса. Знаешь улицу Комитаса?

-- Конечно, знаю. 

-- Я раньше в Ереван часто ездил. Сейчас уже не езжу. Зачем? Времена поменялись, границы появились, таможни...

Алексей сделал небольшую паузу. Я полча слушал. 

-- Я не работаю. Не могу. Ты не смотри, что я выпил. В Тбилиси надо пить вино -- наше, грузинское вино. Мне привозят из Кахети -- там у меня друзья, они для себя вино гонят, не для продажи. Такое хорошее! Белое. Зайдешь ко мне? Давай зайдем, посидим, выпьем... 

Я отказался. Настроение совершенно не располагало к долгим тбилисским застольям с длиннющими тостами. 

-- Ну ладно, не хочешь -- не надо, -- сказал Алексей. -- Тогда это... Дай мне пару лари. А то домой идти не хочется... 

Портреты
50
markgrigorian
Работница музея



Очень может быть, что в тот день мы были единственными посетителями этого маленького музея в медресе у ворот Гиссарской крепости. Но когда мы подошли ко входу в медресе, нас уже ждали.

Их было трое – директриса и две девушки. Директриса, женщина средних лет, говорила по-русски и могла рассказать об экспонатах музея. Она водила нас по комнаткам-кельям, в которых стояли предметы утвари, кое-где были стенды, рассказывающие об истории Гиссарской крепости, на стенах висели фотографии и картины… Словом, обычный провинциальный музей.

Когда мы выходили из очередной комнатки-кельи, я видел этих двух девушек. Им было интересно наблюдать за нами. Для них я был иностранным дяденькой, разговаривавшем на языке, которого они не знали.

Они устроились у бассейна в самом центре большого квадратного двора и, беседуя о чем-то, следили за нашими перемещениями.

Наконец, экскурсия закончилась. Я подошел к девушкам и попросил разрешения их сфотографировать. Младшая немедленно застеснялась и убежала. Старшая же сказала, что сперва ей нужно привести себя в порядок.

Откуда ни возьмись, у нее в руках появилась пудреница, девушка красилась по всем правилам, внимательно глядя в маленькое зеркальце и подправляя брови, ресницы, цвет щек и форму губ. Наконец, все было готово. Она повернулась ко мне, а я поднял фотокамеру. 

И знаете что я вам скажу? Она – красавица!

Портреты
50
markgrigorian
Продавец пирожков



Еще с советских времен в Ереване продавали эти пирожки.

Они были какой-то не совсем правильной формы, жареные в кипящем прогорклом масле. Где-то в недрах пирожка скрывалось немного мяса, которое еще надо было найти, что было непросто. Для того, чтобы съесть такой пирожок, надо было обильно посыпать его смесью крупной соли и красного перца, которая продавалась тут же.

Об их присутствии предупреждали грязные, захватанные руками бумажки с надписью «ПЕРАШКИ».

Кстати, на продавцах – или продавщицах – этих «перашков» всегда бывали грязные передники с жирными следами. Я не рискну назвать их белыми. Нет-нет, не рискну, и не просите.

Так вот, пирожки эти для меня всегда бывали последним прибежищем, когда нет времени, нет денег, а кушать хочется до головокружения, до громкого с переливами бурчания в животе. И был период в моей жизни, когда я регулярно питался этими пирожками, покупая их из окна на первом этаже на улице Абовяна. Кажется, они продаются там и по сей день.

Была весна 1994 года. Утром я шел в школу, учить детей русской литературе. В те годы это было не очень понятным занятием, так как антирусские настроения в Армении были довольно сильны, и поэтому те, кто верил, что их детям когда-либо понадобится знание русской литературы, были в ощутимом меньшинстве. Но я любил преподавать, любил общаться с детьми, видеть их горящие глаза, и поэтому продолжал работать в школе.

Закончив с уроками, я бежал в редакцию газеты «Свобода», которую редактировал, хотя и назывался заместителем главного редактора. Пара часов, отведенных на работу в редакции, истекала быстро, и надо было бежать в университет, где я преподавал русский язык.

Вот по дороге в университет я и покупал у продавщицы в засаленном переднике пару «перашков» и съедал их на бегу, обильно посыпав смесью соли и красного перца.

Прошла всего пара лет, и в Ереване стали продавать лахмаджу, разного рода сэндвичи-бюргеры, появились нехитрые устройства для шаурмы, которая в те годы в Ереване называлась, «шашлык по-карсски», что-то еще… Но «перашки» все равно остались.

Наверно, это один из знаков, по которому можно безошибочно узнать Ереван. Только вряд ли я сейчас буду их есть. Постарел я, что ли?..

Портреты
50
markgrigorian
Виктор Столяренко



День был пасмурным, хмурым, серым и дождливым. 

Город Бендеры казался таким же хмурым и бесцветным, как этот февральский день. Мы устали. Нам хотелось в Кишинев. Но до того, как пересечь границу между Приднестровьем и остальной частью Молдовы, мы хотели увидеть то самое место, где в бою за Бендеры погиб муж Веры Дригловой.  

Она сбивчивл объяснила нам, что надо подъехать к исполкому, потом найти дом напротив исполкома, потом куда-то свернуть, и там, во дворе, будет место, где в 1992 году ее мужа убили в бою. Единственное, что мы точно знали, это что там воздвигнут крест, на котором то ли выгравировано, то ли выбито имя Дриглова. 

И мы смогли найти этот крест. Он действительно был во дворе обыкновенной хрущевки. Православный черный крест, барельефом выступавший из стены, обрамлен крипичами. К кирпичам прикреплены четыре мемориальные доски с именами убитых. У подножья креста надпись: "Упокой Господи, души убиенных и помяни их в царствии твоем".

Напротив, во дворе жилого дома, стояло двухэтажное здание боксерской школы. У одного из окон пригрелась кошка. Трудно было поверить, что в этом совершенно мирном дворе когда-то шли бои и убивали людей. Однако крест был здесь, и на нем были четыре имени. В том числе и Дриглова. 

Вдруг к нам подошел небритый мужчина примерно сорока лет:

-- Вы что здесь снимаете? 

-- Да вот, крест снимаем. Мы два дня назад разговаривали с вдовой Дриглова, которого здесь убили. 

-- Здесь и брата моего убили, -- сказал он. -- Вот, смотрите, Николай Николаевич Столяренко. Я и сам воевал. Афганец я. Вот, с друзьями встретились, помянули наших братьев и друзей... 

Было около половины четвертого дня. Если он уже успел помянуть, значит у него, видимо, нет работы. 

Мы разговорились. Виктор рассказал, как шел бой, как снайпер, сидевший у окна боксерской школы, не давал никому высунуться. И как убили его брата. Было жутковато его слушать. Я понимаю, что его боль уже перегорела, осталась в прошлом, что он может рассказывать о гибели брата более или менее спокойно.

Мы внимательно слушали. Закончив говорить о бое, он перешел к более оптимистическим темам: 

-- Спасибо нашему правительству, не оставляет нас, ветеранов. Вот я афганец, так мне пенсию платят. Маленькая пенсия, конечно, но я еще немного подработаю и, слава Богу, живем понемножку. И я недавно записался в нашу партию "Единая Россия". Самая лучшая партия. 

Я не стал говорить ему о том, что партия "Единая Россия", кажется, касается другой страны. Как ни крути, а ни Молдова, ни непризнанная Приднестровская Молдавская Республика в Россию никак не входят.

Да, собственно, и так было ясно, что в Приднестровье намеренно создается такая идеологическая путаница, когда быть зависимыми от России значило быть независимыми.

Да и не буду же я спорить с человеком о политике, стоя у памятника его брату, погибшему за эту самую политику. 

Портреты
50
markgrigorian
 Повар Або



В церкви при армянской патриархии в Стамбуле шла пасхальная служба. 

Патриарх Мутафян уже возвестил великую весть о том, что Иисус Христос восстал из мертвых, и все присутствующие, как и полагалось, радовались и целовались. Я выключил аудиозапись и вышел с территории церкви. 

Пасхальный репортаж о том, как стамбульские армяне встречали первый праздник после убийства Гранта Динка, никак не вырисовывался. Чего-то не хватало для того, чтобы из разрозненных записей сложился сюжет. И поскольку служба еще продолжалась, я решил сделать небольшой перерыв.

Я вышел из церкви. Буквально в двух шагах от нее располагалась знаменитая площадь рыбных ресторанов, где я и намеревался заказать чашку кофе, посидеть и подумать о своем репортаже.

Я шел по шумной воскресной улице в небогатом районе Кумкапы. И вдруг я услышал, как шедшие впереди двое мужчин примерно моего возраста говорили на армянском языке. Причем не на западноармянском, который был бы вполне уместен неподалеку от церкви, а на знаменитом в Армении очень красочном гюмрийском диалекте. Я нагнал их.

Мы разговорились. Оказалось, что оба они, как это принято сейчас говорить, гастарбайтеры, трудовые мигранты. Мне захотелось записать их рассказы, и я пригласил их в кафе, чтобы поговорить за чашечкой  кофе. "Давайте лучше пойдем ко мне", -- сказал один из друзей. Так мы попали в квартиру, где со своей семьей жил Або -- но не Альберт, а Абраам.

Квартира оказалась точь в точь такой же, как десятки квартир в Гюмри. Главное место в "зале", куда меня провели, занимал телевизор, накрытый белой вышитой салфеткой. На ней -- часы. Где-то рядом шумел магнитофон, исторгавший какую-то армянскую музыку в стиле "рабис". Або сел на низкий диван, на стене за которым висел аляпоавтый ковер с изображением Христа.

В дверном проеме то и появлялись и исчезали сын Або, его жена, беременная дочь и зять. Все они жили в этой квартирке. Я испытал чувство, похожее не дежавю -- эта квартира была таким маленьким кусочком Гюмри, спрятавшимся где-то в небогатом квартале Стамбула. Нам принесли кофе. Або рассказывал о своей жизни -- о том, как он семь лет назад приехал в Стамбул, как работает поваром, как постепенно перевез в Турцию семью.

В какой-то момент он почувствовал, что должен сказать и о геноциде.

"Нас спрашивают люди, -- сказал он, -- действительно ли был геноцид? Мы, в силу наших возможностей, объясняем: да, был. А местные турки говорят нам: была война, и много турок погибло. Тысячи турок умерли в то время. Ну, это не нашего ума дело – понять, что там было и как. Но вот мы говорим с ними и хочется объяснить, что да, это было".

Допив кофе, я вернулся к церкви. Служба все еще шла. Покрутившись в церковном дворе, пообщавшись с прихожанами, я вышел. 

В церкви звенели колокола, в знак праздника пасхи. За ее пределами, усиленный мощной электроникой, звучали призывы к намазу. И я подумал: а ведь это могло бы послужить прекрасной иллюстрацией к мультикультурализму. 

Если бы таковой был. 


Портреты
50
markgrigorian
Александр Искандарян



В сентябре 2000 года Душанбе жил двойной жизнью.

"Первая" жизнь протекала днем, пока было светло. Для того, чтобы успеть переделать как много больше дел, горожане начинали свой день чрезвычайно рано -- были организации, начинавшие работать в семь утра. 

В семь вечера темнело. За полчаса до темноты улицы центральной части Душанбе были полны: люди стояли на остановках автобусов, куда-то спешили, несли авоськи и полиэтиленовые пакеты...

В семь начиналась "вторая" жизнь города. Улицы пустели, создавалось впечатление, что давно уже настала ночь, и все кругом спят. Прохожих не было, редко когда проезжала какая-нибудь машина. Над городом царила тишина. 

Эта тишина была пропитана страхом. Еще совсем недавно на этих улицах стреляли. Воспоминания о гражданской войне были свежи, и люди предпочитали прятаться по доама, за крепкими двойными или даже тройными дверями. Пару раз я задержался, и мне пришлось возвращаться домой в темноте. Бывало, где-то на горизонте появлялся наряд милиции. И было совершенно неясно, безопасно ли попалаться этой милиции на глаза. 

Я прожил в Душанбе весь сентябрь. Собственно, мы жили там вдвоем с молодым швейцарским журналистом Андре Лершем. За время нашего пребывания в столице Таджикистана, мы должны были подготовить систематическое описание средств массовой информации страны и вместе с местными партнерами подготовить конференцию, посвященную совершенно бесценному опыту примирения после гражданской войны, унесшей по разным данным от 150 до 200 тысяч жизней. Чтобы вам легче было представить масштаб, скажу, что в Карабахской войне погибло всего около 25 тысяч человек. 

Мы жили, как весь город: просыпались ни свет ни заря, к семи спешили быть дома, а вечером закрывались каждый в своей комнате и писали. Страх, пронизывавший Душанбе, проникал и в нас. Труднее всего было в последнюю неделю: нам надоели бесконечные жирные шашлыки и маловыразительные невкусные пиццы из турецкого кафе, мы устали от беготни и встреч с руководителями газет, которые буквально во всех иностранцах видели потенциальных доноров. Фраза "не учите нас жить, лучше помогите материально" витала в воздухе. Наконец, мы надоели друг другу. 

Чтобы как-то бороться с атмосферой страха, Андре стал по вечерам уходить из дома. Спустя некоторое время я стал присоединяться к нему, и мы вместе обедали в одном из немногих заведений города, не закрывавшемся с темнотой. 

И наконец, наступил день, когда должна была начаться конференция. Я знал, что из Москвы должен прилететь мой приятель, московский политолог Алик Искандарян. К тому времени мы не были друзьями. Вернее, мы еще не были друзьями. Наше общение ограничивалось несколькими встречами в Ереване, тремя-четырьмя застольями... Но в сентябре 2000 года мне так хотелось поскорее уехать из Душанбе куда-нибудь в западном направлении, где можно было бы есть вегетарианскую пищу и пить кофе из маленьких чашек, а не чай из пиал...  

И мне казалось, что приезд Алика должен был стать вехой на пути моего возвращения. Я почти бежал к гостинице, в которой остановился Алик, и где должна была пройти конференция. И вот... Сам Алик дальше рассказывал, что, увидев его, я буквально бросился к нему на шею и сказал:

-- Алик, я так хочу в Европу!

-- Куда именно? -- хладнокровно спросил он. 

-- В Ереван... -- мечтательно сказал я. 

Могу представить, как ему было смешно.

Эту фотографию я сделал в городе Берне, где мы встретились в 2007 году. Как вы понимаете, это была настоящая Европа. Но и в этот раз, увидев Алика, я буквально бросился ему на шею и сказал: "Хочу в Ереван..." 

Портреты
50
markgrigorian
Вера Дриглова



Мы с коллегой побывали в гостях у Веры Ивановы на семнадцатый год ее вдовства.

Она живет в небольшой тщательно ухоженной квартире в центре Тирасполя. Мы оказались в царстве порядка: все лежало строго на своих местах, и даже игрушки внуков были разложены так, что создавалось впечатление, будто ими на самом деле никто не играет, а положили их для красоты. 

Думаю, появление даже самой маленькой пылинки было бы в этой квартире совершенно неуместным.  

Безусловно, верина квартира -- часть ее самой, продолжение ее личности. Но ведь то же самое можно сказать про любую квартиру. Да, можно. Но вот, не знаю, замечали вы, или нет, но у одиноких людей и квартиры отражают их одиночество. Может, потому, что в них отражается лишь одна-единственная личность? 

И почему-то самые ухоженные и чистые квартиры бывают у одиноких женщин. Верина квартира была замкнутым женским миром, мужчины в котором  могли быть только гостями, но никак не жителями.

Не знаю, удается ли мне передать это, но именно там, в ее доме, в ее крепости, я очень ясно почувствовал, что попал в "женский" мир. Мир, устроенный именно так, как хочется Вере, и в котором она определяет все. Совершенно все. Вера -- владычица, хозяйка этого мира. Мужчинам там не было места. Они -- Вера и квартира -- как бы исключали это. 

Но мужчина здесь был. Портретом на стене, фотографиями в рамках и в альбомах... Муж Веры Дригловой погиб в 1992 году, в бою за город Бендеры. Он делал свое "мужское" дело -- воевал за то, что считал правильным. 

И может, Вера со временем создала этот свой "женский мир", чтобы оградить себя от мира "мужского", жестокого и беспощадного. Мира, в котором могут убить за идею. Просто потому, что неизвестные ей люди полагают неправильным то, что для ее мужа было единственно верным...

Вот и живет она, рассматривая фотографии в альбомах, где ее муж -- молодой и стройный. И будет таким всегда. 

Портреты
50
markgrigorian
Эгине Абраамян



Эгине Абраамян почти сто лет. 

Она живет одна в небольшой квартире в "Доме художников" в центре Еревана. Ее квартира -- на последнем этаже, а это значит, что она из дому не выходит. 

Ее знают почти все армянские художники. Ведь она много десятилетий преподавала рисунок в Художественном институте.

У Эгине прекрасная память. Достаточно было мне назвать одного-двух художников моего поколения, как она немедленно рассказала, кто из них учился у нее, кто был хорошим студентом, а кто плохим. А ведь учились мы тридцать-тридцать пять лет назад. 

Но пришли мы к ней не для того, чтобы говорить об искусстве. Мы пришли послушать и записать ее рассказ о том, как ей удалось спастись во время геноцида. 

Эгине Абраамян рассказывала о своей семье. О том, как они жили в Карсе, как ее папа ушел и "сдался в плен туркам" в Эрзеруме, как ее дедушка был священником церкви Аракелоц, и как они с тетей и двоюродным дядей бежали через "волосяной мост". Он назывался так, потому что держался на волоске. 

Конечно, ведь в 1915 году Эгине была совсем девочкой, и ее воспоминания должны были быть детскими. Было немного странно слышать, как почти столетняя женщина вспоминала страшные эпизоды из детства: 

"... вдруг один [мужчина] пришел, высокий, хочет меня забрать. А я ногой топнула, говорю: «Я буду здесь стоять»! Он увидел, что я сопротивляюсь, взял меня в охапку и побежал дальше по дороге. Там стояли пустые казармы. Мы влезли в окно. Он меня вбросил через разбитое окно и ушел. Я смотрю: большая комната. В каждом углу группа [людей]. Окровавленные, грязными тряпками обмотанные… Я шла, осматриваясь, и постепенно нашла своих. Бабушки не было… Тетя… рука была у тети ранена.

Двоюродный брат моего отца – тоже рука [ранена]. Сидел так… пуля взывная… руку совсем [разворотило]. Все фаланги… вышли… и рука прямо до пола дошла… Наверно, удлинились пальцы… Все были в таком состоянии… Кто ранен, а кого не было. Не было, и все".

В ее воспоминаниях были тетя, дедушка, бабушка, соседская собака, куклы и книжки... И огромная трагедия. 

Я не впервые встречался с человеком, выжившим после резни 1915 года. Но, видимо, сейчас я сам иначе отнесся к ее рассказу. И меня на самом деле потрясло, что все в этом рассказе было конкретным, близким, "домашним". И от этого, наверно, еще более страшным. 

"Когда турки взяли город... Заходили по домам, забирали всех: женщин, мужчин... Мужчин убивали -- молодых.... Приехал сын брата моего дедушки (Эгине не может сразу перевести с армянского "двоюродный брат отца") из Кисловодска. Они туда переехали, когда бежали в первый раз, чтобы найти комнату и перевезти туда детей. И попал в плен. Его взяли... Несколько дней у них остался... От волнения он поседел. Турки проверяли, освобождали стариков. Смотрят, у него совсем седая голова... И отпустили. И нашего родственника тоже отпустили. А их когда отпускали -- раздевали. Что делать? Раздетым идти невозможно...

Там где их арестовали, был какой-то завод. Нитки там были. И они обмотали нитками все тело. Мы их не видели, потому что не пускали [детей]. Мы в заднйе комнате сидели, и даже во двор маленький не выходили..."

Дедушка увидел, что в городе уже невозможно оставаться. И тети тоже [этоувидели]. И нас устроил в американский детдом (...)

В детдоме тоже невесело было... Потом перевели нас в Гюмри, потому что взрослых всех взяли в Америку. Для работы. Нас осталось трое. Было пятеро [детей]. Одна [сестра] умерла, и брат мой младший, двоюродный, тоже умер... С бабушкой. Бабушке когда попала пуля в висок, у нее на руках был этот мальчик. Они вместе... вдвоем падали. И тоже он после этого долго не жил".

Она рассказывала все это старческим дрожащим голосом, сидя за покрытым клеенкой столом, сложив перед собой руки. А за окном громно звучала праздничная музыка.

Ереван справлял "День города".

Портреты
50
markgrigorian
Неизвестный



Я действительно не знаю, как зовут этого человека. Но прекрасно помню день, когда была сделана эта фотография. 

Был июль 2004 года. В далекой деревне Гандза проводился ежегодный праздник поэзии, посвященный уроженцу этой деревни Ваану Терьяну. 

Терьян -- выдающийся армянский лирик начала ХХ века. Он писал очень нежные и романтические стихи, овеянные флером Серебряного века. Терьян умер от туберкулеза в возрасте 35 лет, в 1920 году. При этом, он успел побывать одним из лидеров армянских большевиков. 

Деревня Гандза находится в Грузии, далеко в горах, в регионе Джавахети, в месте, которое называют "Кавказской Сибирью". Лето там короткое и яростное, а зимы долгие и холодные. Зимняя температура от -25 до -30 считается там нормальной, снег лежит по шесть месяцев, а сугробы достигают высоты в два-три метра. 

Для жителей всей округи праздник поэзии Теряна, или как они на грузинский манер называют его "Теряноба", -- одно из самых важных событий года. Еще бы! В этот день к ним приезжают из Еревана знаменитости, которых только и увидишь, что по телевизору. Среди приезжающих -- писатели, академики, депутаты... И в этот день можно постоять рядом с ними, может быть, сфотографироваться, а если получится даже перемолвиться несколькими словами. 

Народ со всей округи собирается на окраине деревни, где построена сцена. На сцену сажают важных гостей, и начинается официальная часть праздника. Сначала гости произносят длинные речи, а потом бывает небольшой концерт с чтением стихов, народными танцами и песнями.

На поле перед сценой с утра съезжается торговый люд, устраиваются небольшой базарчик, где продается не только съестное, но и аляповатые игрушки китайского или турецкого производства. И там же жарятся шашлыки, в холодной воде томятся бутылки водки, ожидающие конца торжеств. 

И когда наконец, песни и пляски заканчиваются, то знаменитостей увозят на званый обед, а простой люд размещается либо тут же, на окраине села, либо едет на берег потрясающе красивого горного озера Сагамо -- благо, это совсем близко. 

Известная грузинская журналистка Маргарита Ахвледиани решила совместить приятное с полезным, в результате чего мы в тот день не просто бродили по поляне вокруг сцены, то и дело раскланиваясь со знакомыми, но и учили местных молодых журналистов, как надо собирать информацию "в поле", как подходить к людям, просить их сказать пару слов для местной газеты и какие вопросы надо при этом задавать.

На следующий день мы должны были собрать статьи, написанные в результате этой работы, и проанализировать их, показывая нвооиспеченным журналистам, в чем были их достижения и недочеты. 

Был среди местных журналистов и фотокорреспондент. Он был неожиданно стыдлив, настолько, что даже не рисковал наводить объектив новенькой цифровой камеры на незнакомых людей. А ведь он был потомственным фотографом -- еще его дед работал в районной газете. 

Первый (и, кажется, единственный) урок, который я ему дал, был "надо общаться". И в качестве примера попросил проходившего мимо мужчину: "можно я вас сфотографирую?" 

"Конечно", -- сказал он, приобнял купленные прямо на этой же поляне арбузы и повернулся ко мне лицом. 

Я даже не спросил, как его зовут... 

Портреты
50
markgrigorian
Герасим



Поездка в Армению была для меня одним из ключевых событий уходящего года. Спустя почти семь лет вынужденной эмиграции я наконец смог вернуться, не боясь, что меня могут убить.

А поездка на границу с Турцией стала как бы эмоциональным пиком моего путешествия домой. Мы с коллегами сели в машину Рубика Мангасаряна и поехали. Десятки раз мы ездили с Рубиком на точно такой же машине в поисках материалов для наших проектов, статей и фотографий. Мы исколесили всю Армению – от рынка на грузинской границе, где армяне торговали с азербайджанцами, до отрогов горы Арагац, где разбивали свои становища полукочевые курды. От молоканских деревень и до ехегнадзорских и горисских гор.

Как и тогда, я сидел рядом с водителем. Только вот водителем был не покойный Рубик, а его брат Тигран. И наверно, оттого, что это был брат Рубика, меня не покидало очень странное ощущение. И еще: на этот раз с фотоаппаратом был я. Тоже странно и, наверно, неправильно. По дороге мы увидели подъемный кран, покрытый добрым десятком аистиных гнезд. Я вспомнил, как его фотографировал Рубик, и не стал делать этого. До сих пор не знаю, правильно ли я поступил... 

Мы добрались до деревни Маргара, доехали до границы. Машина встала около куска трубы, перегораживающего дорогу. Через пятьдесят метров были металлические ворота, за ними вспаханная полоса, потом еще одни ворота и мост, одна половина которого принадлежала Армении, а другая – Турции. С турецкой стороны на нас смотрели флаг и большой постер с изображением контуров Турции и поверх них – лица Ататюрка.

Когда журналисты приезжают куда-то – не важно, куда – вокруг них образуется кружок любопытных. И это хорошо, потому что завязывается разговор, можно получить массу информации о том, как живется этим людям, что они думают и что чувствуют. Так было и на этот раз. Среди первых, пришедших посмотреть на нас, был житель одного из ближних к пограничному пункту домов Герасим. Мы разговорились. Постепенно вокруг нас образовался кружок. Говорили о жизни в целом: об урожае, о том, как живется сельчанам… Ну и о политике, конечно: об открытии армяно-турецкой границы, о власти и оппозиции, о глобальном кризисе…

А потом Герасим пригласил нас к себе, в чистый и бедный дом, с балкона которого было видно Турцию, находящуюся за рекой Аракс, в каких-нибудь двухстах метрах. Под большим секретом он рассказал, как жители Маргары ходят на реку удить рыбу и как при этом переговариваются с турецкими крестьянами, которые приходят к тем же заводям на реке – но с другой стороны. При этом, как объяснил нам Герасим, официально им запрещено даже приветственно махать рукой туркам. Не дай Бог, заметят пограничники, могут отнять пропуск на поле.

Да-да, их поля находятся в "приграничной зоне" и для работы там им приходится носить с собой паспорт и специальный пропуск, без которого пограничник не пропустит через КПП. 

И здесь должен вспомнить рассказ одного из сельчан о том, как они, перебрасывая леску с одного берега Аракса на другой, устраивают кроссграничный бартер – из Армении в Турцию отправляется полиэтиленовый пакет с бутылкой водки и парой пачек сигарет, а в ответ что-то посылается с турецкой.

Жил Герасим с сыном. Женщины в доме не было. Пришла соседка, Нвард, женщина лет сорока, одетая в яркокрасный тренировочный костюм, и начала варить кофе. Герасим же, спустившись в сад, нарвал винограду, потом откупорил бутылку водки. От третьей рюмки мне уже пришлось отказаться – надо было работать.

Это была моя первая журналистская поездка по Армении без Рубика.

Портреты
50
markgrigorian
Олеся Варданян



Примерно через месяц Олесе исполнится двадцать четыре года. Для многих ее сверстников взрослая жизнь только начинается. 

Олеся же уже успела поработать на телевидении, в газете, побывать в США на стажировке, вернуться, начать учебу в Тбилисском государственном университете на факультете журналистики. Ее имя уже появлялось среди тех, кто способствовал написанию статей в The New York Times... Кажется, у нее есть небольшой опыт работы на радио, но в этом я не очень уверен. 

Олеся очень талантливый и чрезвычайно трудолюбивый человек. Поверьте, она в полной мере обладает свойственным очень немногим людям желанием постоянно совершенствовать себя, читать и впитывать все, что возможно. 

И мне даже немного жаль, что наши профессиональные встречи были короткими, и нам не пришлось поработать вместе. 

Но, кажется, ведь ничего еще не потеряно?! 

Портреты
50
markgrigorian
Татуированная красавица

Высокая, стройная молодая женщина, про которую так и хочется сказать, что она ослепительная красавица.

Она двигалась с какой-то поистине кошачьей грацией. Шла она, чуть покачиваясь на высоких каблуках, и головы мужчин -- а иногда и женщин -- поворачивались за ней вслед. На ней была коротенькая юбка, открывавшая длинные красивые ноги. Словом, она была совершенно потрясающей красавицей.

Но я пока рассказал не все. Потому что ноги -- от щиколоток и выше -- сине-красными узорами покрывала татуировка. Орнамент уходил куда то вверх, под юбку, намекая, что рассмотреть татуировку целиком вам все равно не удастся. Низкое декольте открывало грудь, на которой тоже что-то было вытатуировано. Рассмотреть, что именно, мне мешало чувство стыдливости -- все-таки я не привык смотреть в упор на грудь незнакомой красавицы.

Мочки ушей не были просто продырявлены, как у миллионов девушек. Дырочки расширялись специальными пластмассовыми кольцами. На фотографии видно, что колечки украшали ее нос и нижнюю губу. Интересно, не мешают ли они целоваться?

Я бы не обратил внимания на все эти украшения, если бы не ее глаза. Я увидел в них неуверенность и чувство внутреннего дискомфорта. Потом мне показалось, что улыбка у нее кривовата... Причем не потому, что ей хочется выразить иронию, а потому что она сама по себе такая -- красавица улыбается приподнимая один уголок рта. 

И тут я понял, что она мне чрезвычайно симпатична. В ее глазах и улыбке мне увиделась такая беззащитность, такое внутреннее одиночество... 

А может, мне это показалось?  


Портреты
50
markgrigorian
Школьная учительница

Она гордо открыла ключом свой кабинет в Тирасполском лицее.

Мы вошли в чистую классную комнату, с аккуратно расставленными партами и большим ковром, висящим на стене. А поверх ковра красовался чистый вышитый рушник.

Стоя на фоне ковра и позируя для портрета, она с удовольствием рассказывала о своей работе и своих учениках. Видно было, что она -- типичная школьная учительница, одна из тех, кто никогда не меняется, оставаясь такой же, какой была, кажется, еще в нашем детстве.

Я встречал многих таких учителей. Они живут школой, заботами и радостями своих нынешних и бывших учеников. Вне этих проблем, вне мелких учительских дрязг и подростковых проблем для них просто нет жизни.

А вот какой предмет она преподает, боюсь, сказать будет не так-то просто. Сама-то она уверена, что это молдавский язык. Но в Молдове он называется румынским. Собственно, если отвлечься от политики и говорить только о лингвистике, то язык, который в Приднестровье называют молдавским, является одним из диалектов румынского.

Но получилось так, что этот вопрос -- как назвать язык, стал в Молдове политическим. И вот, приднестровские власти утверждают, что это именно благодаря им сохраняется "настоящий" молдавский язык. И что графика этого языка (попросту говоря, буквы) должна быть кириллической.

А в Молдове пишут латиницей.

И если бы героиня этого портрета волею судеб жила на шестьдесят километров западнее, то она, точно так же, живя интересами детей и дрязгами учительской, преподавала бы румынский язык и учила бы детей правописанию -- но не кириллическому, а латинскими буквами.

И точно так же гордо открывала бы свой кабинет -- с таким же ковром на стене.


Портреты
50
markgrigorian
Гадалка



Они:

-- определяют будущее по линиям на ладони,
-- гадают на картах,
-- на картах таро,
-- на костях,
-- на камешках,
-- у некоторых есть ручные попугайчики, которые вытаскивают свернутые трубочкой листочки, где написано ваше будущее.

Они:

-- устраняют сглаз,
-- наводят сглаз,
-- могут приворожить любимого,
-- навести порчу.

Они много чего еще могут...

В Центральной Азии к гадалкам ходят многие. Главным образом, это бедняки, то есть те, кто вкалывает день за днем, работает от зари до зари -- и все равно не может выбраться из бедности, граничащей с нищетой. Или те, кто годами не может найти постоянную работу, перебиваясь случайными заработками.

Потеряв надежду на рациональное объяснение своего настоящего и будущего, они идут к гадалкам. А те, посмотрев на клиента, сразу вилят, что ему надо рассказать о его же планах и пожеланиях, надеждах и ожиданиях. О том, что если не будет сглаза, то главное желание, "то, что на сердце", исполнится. А для того, чтобы не было этого сглаза, надо взять вот эту траву, растереть ее в полнолуние, выварить в непитой воде, добавить щепотку глины, собранной у реки... Ну, и так далее.

Но многие центральноазиатские гадалки в настоящие художники своего дела не годятся. Они -- простые мастеровые, зарабатывающие свои небольшие, в общем, деньги, на суеверии и легковерии людей.

Эта же гадальщица была мастером. Она знала себе цену. Слегка прищуренными глазами осматривала она людей, проходивших мимо нее. Казалось, она видела их всех насквозь. Причем видела не только желания, страсти, скрытые или открытые пороки, но и прошлое и, главное, будущее людей. Вам кажется, что знание будущего -- прерогатива Бога? Спросите у нее, и если вы ей хорошо заплатите, гадалка, может быть, и ответит. А может, и не захочет. Кто знает?

Она сидела, как скала, а людской поток раздваивался, обходя ее. На огромной ее груди горделиво красовался бэджик -- свидетельство того, что государство признает ее как гадалку и дает ей полное право восседать на базаре и рассказывать людям их прошлое и будущее. И казалось, что чем бурнее был вокруг нее людской поток, тем спокойнее и насмешливее становилась она, сидя в самой человеческой гуще.

Казалась, она родилась такой -- большой, мудрой и насмешливой.

Портреты
50
markgrigorian
Тбилисская красавица



Я шел по улице, наслаждаясь теплым весенним днем. Знаете, бывают на Кавказе такие дни в конце марта-начале апреля, когда почки уже кое-где раскрылись и превратились в молодые нежнозеленые листочки. Но есть еще деревья, ветки которых набухли почками, сквозь кожуру которых эта юная зелень еще только-только начинает проглядывать.

Это время, когда даже улицы грязны по-особому, по-весеннему, какой-то оптимистичной грязью. И ее даже не замечаешь, потому что кругом весна! Воздух пахнет весной, этим головокружительным запахом новой жизни. Вдруг начинаешь слышать птичье щебетанье, пробивающееся сквозь обычные шумы большого города -- шум моторов, сирены машин, крики мальчишек...

В эти дни -- а продожается это время недолго -- неделю или, максимум, дней десять, кажется, что воздух переполнен чувством свободы, когда все и всё кругом освобождается от зимней спячки, когда растаяли последние грязные сугробы и горожане начинают переходить на весенние одежды.

Но главное -- это время, когда расцветают девушки. Избавившись от тяжелых шуб, пальто и курток, ликвидировав толстые зимние рейтузы и надев короткие юбки, они вдруг становятся изящными и женственными. И -- не знаю, замечали ли вы -- улыбаются!

Это весна.

Я шел по Тбилиси, держа в руках фотоаппарат. Девушка вышла на небольшое такое крылечко перед магазином, где она, видимо, работала. Мы посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись. Я показал, что хочу ее сфотографировать. Она подбоченилась, посмотрела на меня с чувством собственного достоинства и еле уловимым превосходством своего пола и возраста. Она была как сама весна -- веселая, очаровательная, юная и свободная.

Портреты
50
markgrigorian
Карен Балаян



Карен Балаян -- человек, сумевший воплотить мечту.

А мечтой его было -- построить корабль. Представляете? Жить в Ереване, городе, расположенном на высоте 1000 метров над уровнем моря, в сухопутной Армении, не имеющей выхода к морю, и мечтать о кораблях и парусах, дальних плаваниях и необитаемых островах, о галсах и шквалах, безупречных морских джентльменах и прекрасных дамах...

Хотя почему бы и нет? Мечтать? пожалуйста! Мечтайте на здоровье. Можно даже поехать на озеро Севан и поплавать на какой-нибудь небольшой парусной яхте. И этого будет вполне достаточно, потому что большой яхте в этом озере просто не развернуться. А с возрастом мечты пройдут и начнется обычная жизнь взрослого человека. Помните, как было у Питера Пэна? Умение летать исчезло, когда выпали молочные зубы.

Но Карен отказался взрослеть. Он продолжал мечтать о парусах и настоящих морских походах. И заразил своей мечтой больше двух десятков людей. Среди них оказался историк, который, проделав прекрасную архивную работу, нашел, как выглядели средиземноморские суда в Средние века, когда Киликийская Армения располагалась на берегу Средиземного Моря. Под руководством Карена были проведены необходимые расчеты и...

И построен корабль. На постройку ушло пятнадцать лет. За это время развалился СССР, прошла карабахская война, новые независимые государства стали крепнуть, закончился двадцатый век... Но они победили. Корабль "Киликия" был спущен на воду и за три навигации прошел через всю Европу -- от Батуми через Босфор и Дарданеллы в Средиземное море, потом через Гибралтар вышел в Атлантический океан, а потом через Северное море в Балтику и от Петербурга по рекам и каналам -- снова в Черное море, в Батуми.

Я сфотографировал его в Лондоне, когда для кораблика "Киликия" развели знаменитый Tower Bridge, Карен дал в рупор команду и корабль под восхищенными взглядами мальчишек отправился совершать "круг почета" по Темзе.

Но вот наступил момент, когда путешествие закончилось.

И неизбежно встал вопрос: а что дальше? Мы умеем мечтать, а знаем ли мы, что происходит потом, когда мечта уже реализована?

И что теперь делать? Зажить будничной жизнью? Или снова мечтать -- но о чем?