Category: медицина

50

Детство Риты. Продолжение

Продолжение истории, которую мне рассказала мама.

В первой части было о том, как родной отец украл маму из дому и увез в Москву, как она потом оказалась в эвакуации, где они с мачехой голодали так, что у нее выпали молочные зубы, а коренные не росли. После эвакуации ее решили отправить в Ереван.

Начало здесь. Жмите!

Итак...


КАРАБАХ

Увидев, в каком состоянии ее ребенок, Роза немедленно отвела ее к педиатру, профессору Арутюняну.

– Ну вы, мамаша, довели ребенка… – сказал профессор. И Роза зарыдала. Отплакавшись, она рассказала, как могла, про эвакуацию, голод и как жила дочка в Казахстане и Москве.

– Тогда, – сказал профессор, – ее надо срочно везти в горы. У вас есть родственники в горах?

Родственники в горах были. Они жили в Карабахе, в маленьком провинциальном городке Гадрут. И мамина бабушка Сирануш взяла внучку, вместе с ней свою швейную машинку Singer – а она была хорошей портнихой – и отправилась в Карабах.

* * *

Там жили мамины родственники по материнской линии. Ее прабабку звали Тамам. По-турецки это имя означает «достаточно». Когда в семье рождалось много девочек – а хотелось мальчика, наследника – очередную девочку называли ЭрИк. По-армянски это имя звучит как hэрИк с ударением на «и». Означает оно, как и Тамам, «достаточно», «хватит».

Но если после ЭрИк снова рождалась девочка, то ее называли Бавакан. Тоже по-армянски, и смысл этого слова тот же самый. Ну, уж а если после Бавакан рождалась девочка, то ее называли уже по-турецки – Тамам. Не уверен, что после такого количества «девственных» попыток у родителей хватало сил на новых детей. Но если они все-таки рискуют, то дальше уже девочек называют, как получится. Когда заклинания не действуют, приходится полагаться на случай.

Не знаю, что было у родителей ЭрИк, Бавакан и Тамам – родили они наконец долгожданного мальчика, или нет, но известно, что Тамам росла девочкой смелой, активной, мальчишкам спуску не давала. А когда пришло время, вышла замуж. Но тут случилась трагичная история – ее мужа убил один из соседей.

Убил, наверно, непреднамеренно.

Дело было так. Возле дома, где жила Тамам-баджи (баджи по-турецки – сестра. То есть мою пра-прабабку звали сестрица-Тамам), протекал ручеек, а у начала ее переулка лежал камень. По понедельникам, средам и пятницам камень закрывал один из рукавов ручья, и вода орошала сады по правую сторону улицы. По вторникам, четвергам и субботам камень перекладывали, и ручеек работал на левой стороне.

Но как-то раз камень не переложили, или, наоборот, переложили слишком рано, и в переулке разгорелся спор. А из-за воды всегда спорят особенно яростно. Особенно в деревнях. Тем более, на Кавказе. Устных аргументов обычно не хватает, так что драка разгорается практически сразу.

И вышло так, что в пылу спора и драки мужа Тамам убили. И она решила отомстить. Одевшись в мужскую одежду – мстить за убитого мужчину мог только другой мужчина – она взяла охотничье ружье мужа и поздним вечером засела в огороде, чтобы выследить момент, когда убийца выйдет «до ветру».

Просидев полночи, она дождалась. Ничего не подозревающий обидчик вышел в огород облегчиться… и получил пулю. Вся округа знала, что Тамам-баджи отомстила за мужа. Но никто не выдал ее следствию.
«Потому что этот тип был гад и дрянь», – заключила мама, поправляя подушку. Мне же кажется, что там могли быть и другие причины.

Дочь Тамам Сирануш – в русском варианте Любовь – родилась в 1895 году. Прошло всего 13 лет, и ее выдали замуж. Но поскольку она еще не была девушкой, то, придя в новую семью, она два года спала не с мужем, а со свекровью. Ей разрешили лечь с мужем Артемом только когда свекровь поняла, что девочка готова к исполнению супружеского долга. По сравнению со своей женой он был уже взрослым человеком – ему было 26 лет.

Первая дочь Артема и Сирануш была голубоглазой, как и вся ее родня, и умерла в младенчестве. После нее у них родился сын, которого назвали Арарат, потом дочь Роза и еще один сын – Вильсон.

Первым из семьи ушел Арарат – в 37 году. Во время допросов ему отбили легкие, он заболел туберкулезом и вскоре умер.

Когда началась война, Вильсон учился в харьковском медицинском училище. На войну он попал вместе с курсантами этого училища и погиб, когда фашисты бомбили санитарный поезд, в котором он работал. До начала 60-х Вильсон считался пропавшим без вести, и Сирануш продолжала верить, что он вернется. Но вместо него пришло письмо от пионеров села Бурковка Нежинского района Черниговской области, в котором сообщалость, что, занимаясь поисками погибших во время войны, юные искатели раскопали останки Вильсона и потом захоронили их в братской могиле в Бурковке. Сирануш получила медаль сына и приглашение посетить захоронение.

Ее муж Артем тоже погиб во время войны, и Сирануш, оставшись без мужчин в доме, взяла свою швейную машинку и начала обходить и объезжать родственников.

Они, в своем большинстве, были обычными советскими бедняками, которым нужно было разве что штопать чулки и носки и подшивать воротники мужских сорочек. Но Сирануш была предприимчива. Она стала брать заказы у их соседей и знакомых. В семье появлялись кое-какие деньги. Так она в течение некоторого времени добывала деньги для себя и дочери, а также подкармливала двоюродных и троюродных братьев, сестер и племянников.

И когда в Ереван привезли изголодавшую внучку Риту – мою маму – Сирануш поступила, как обычно: взяла швейную машинку и отправилась к родственникам в Карабах. На этот раз, она была с внучкой.
На фото: Сирануш, моя прабабка.

«Я была худая – это не то слово. Кожа да кости, зубы не росли, в общем, насквозь гнилая была после эвакуации, после Москвы… Привезли меня в Гадрут, поставили посреди комнаты. Вокруг меня собрались тетушки и бабушки, поплакали, попричитали и стали лечить».

Приносили, кто что может. Кто молоко и сметану, кто картошку, кто мед…

«Меня называли «рси чут», – говорила мама. В переводе с армянского это значит «русский птенец», но с пренебрежительным оттенком. – А еще «инвалид хоха» (ребенок-инвалид). Но за мной все равно ухаживали, потому что я была «Шаназаранц тор».

В переводе с карабахского это значит внучка Шахназарянов. «Мужская линия наша – Мелик-Шахназаряны. – продолжала мама,– Из-за советской власти «Мелик» стали отбрасывать, и от фамилии осталось только «Шахназарян».

Девочке помогали все. Очень помог двоюродный дядя – Манвел. Он был инвалидом – несколько лет назад сломал ногу, и она плохо срослась. Из-за этого он хромал, и его не взяли на фронт.

«Манвел остался в Гадруте и пас овец. Он сам был хром, и овцы у него были хромые», – вспоминала мама. Признаюсь: я не очень понимаю, как это возможно, но мама повторила эту формулу несколько раз. Манвел приносил маленькой племяннице овечье молоко и сыр.

А прабабушка Тамам брала Риту, мешок и шла в горы. Там они собирали лечебные травы. Набрав полный мешок, возвращались в Гадрут. Девочку поили отварами и даже купали в настоях из этих трав. А еще дети брали плетеные корзинки, надевали их на плечи и шли в лес за ежевикой. Эти корзинки назывались «джувараАл».

Раз в неделю кто-то из жителей пек хлеб, причем все в деревне узнавали, что кто-то собирается печь. И тогда все начинали замешивать тесто – каждый для себя. Потом все они собирались у тондыра, причем каждый тащил с собой свою вязанку дров или валежника… И на всю деревню слышался запах свежего хлеба.

Слава Богу, в те военные годы у людей была мука.

А скотины было мало, потому что налог на нее был так велик, что держать скотину было невыгодно. И все взрослые ездили в Степанакерт. Что-то купить, что-то продать… Тогда многое делалось, как мы сейчас говорим, через бартер.

Здоровая пища, свежий воздух и хороший уход сделали свое дело. Рита оправилась, окрепла, пошли коренные зубы. В Гадруте она закончила первый класс, после чего ее отправили в Ереван. Через год ее вернули в Карабах, где она отучилась еще год – в третьем классе.

«Воздух в Карабахе был такой, что можно было его пить», – говорила мама, – «Карабах – это чудо. Это был мне подарок судьбы…»

«Весной мы ходили в школу по цветущим фиалкам…»

* * *

Вернувшись в Ереван, я почти сразу же уехал в Карабах.

В Гадруте я бывал раньше – мне было лет шесть, когда мама взяла туда нас с сестрой – на лето. После этого, то есть более пятидесяти лет, я там не был. Но, попав в дом, где мы тогда жили, я его узнал. И двор узнал, и старое тутовое дерево во дворе, и тропинку, по которой мы детьми бегали к роднику за водой, и церковь, и небольшую площадь…

Это были фрагменты, кусочки моего детства. И кусочки детства моей мамы. Я их узнал.
50

В поликлинике

Я был прописан в этой поликлинике с рождения. Именно туда я ходил со всеми своими болячками еще с советских времен, там на протяжении многих лет мне выписывали больничные листы, когда я болел гриппом… Словом, это моя поликлиника.

Пошел я туда потому, что у меня болело сердце. После инфаркта на такие боли обращаешь особое внимание.

На первом этаже, за стеклянной перегородкой, где на полках больших шкафов стоят анкеты, сидели три пожилые дамы.

Как это обычно и бывало в старые времена, они занимались какими-то своими делами и не обратили на меня ни малейшего внимания. Как это и полагается, я попросил их найти мою анкету.

Если быть честным, я не ожидал, что им удастся найти мою анкету – все-таки последний раз я в этой поликлинике был почти 11 лет назад. Но мне все равно где-то в глубине души хотелось верить, что анкета все же найдется.

Не нашлась.

– Когда вы в последний раз были у нас? – спросила одна из женщин.
– Давно, – честно признался я.
– Наверно, ваша анкета в архиве, – сказала она и перестала обращать на меня внимание.

Вопрос «а что же мне делать» я задал трижды. Наконец, до меня снизошла одна из дам:

Collapse )
50

Всемирный день зомби!

Оказывается, 8 октября -- всемирный день зомби!

И лондонские зомби собрались сегодня на свой марш. И не ночью, а днем! И не по восточным районам Лондона, как в фильме "Зомби против кокни", а по самой центральной, самой шопинговой улице -- Оксфорд-стрит!

Если верить африканской мифологии, то в центре Лондона собрались трупы, оживленные колдунами-вуду. По японской версии это были вечно голодные духи, поедающие человеческую плоть. Ну, а если верить современным кинофильмам, то это всего-навсего мертвецы, способные двигаться -- но очень медленно. Правда, они еще и людоеды, но что поделать, у всех свои проблемы.

Я побывал на марше зомби. У современных мертвяков очень популярна медицинская тема -- врачи, убивающие и поедающие своих пациентов, явно пользуются успехом. Медсестры тоже -- в облитых кровью халатах. Хорошо идут и зомби-военные. Невесты тоже были в почете. И вообще, сегодня я насмотрелся на всякие кровоподтеки, язвы, оторванные руки, и даже ожерелье из человеческих глаз.

Но все это было бутафорским и невзаправдашним. Но очень правдоподобным.



Для подборки в ЖЖ я выбрал не самые страшные фото. Но все равно, если вам не исполнилось 18, если вы чувствительны к виду крови, то воздержитесь. Лучше вам под кат не ходить.

Collapse )
50

О чем может рассказать могильная плита

Я поехал в Лютон -- небольшой городок неподалеку от Лондона -- и зашел посмотреть на церковь возле университета.

Церковь св. Марии, построенная в XII веке, выложенная шахматной кладкой с чередованием черных и белых прямоугольников, была очень красива. Обходя ее с западной стороны, увидел маленькое кладбище. И одна из могильных плит стояла совсем рядом с дорожкой, огибающей церковь.


IMG_9795

ТОМАС ХАСЕЛЬГРОУВ

Ушел из этой жизни на 8 день ноября 1847 года на 53 году жизни.

МАТИЛЬДА ХАСЕЛЬГРОУВ

Умерла 16 марта 1850 года на 16 году жизни.

ГАРРИЕТ ХАСЕЛЬГРОУВ

Умерла 15 июня 1850 года на  19 году жизни.

АННА, жена Томаса Хасельгроува

Умерла 7 января 1853 года на 59 году жизни.


Эта плита привлекла мое внимание потому, что я увидел возраст Томаса Хасельгроува – 53 года – и подумал, что он был моложе меня. Сразу же, немедленно возникла мысль, что я мог умереть, когда мне было 44 года от ранений осколками гранаты, а потом и в 54 года – от инфаркта.

После таких мыслей я стал читать дальше. И вдруг понял, что эти короткие строки говорят об ужасной трагедии. Две девушки, одной 15, другой 18, умерли в один год, с разницей в три месяца. Подумайте, каково было их матери, три года назад потерявшей мужа, а затем одну за другой – двух молоденьких дочерей.

Ведь по тем временам старшей уже пора было замуж, и можно представить, какими романтическими мечтами, какими надеждами и каким ожиданием счастья жили эти девушки.

И какая трагедия для матери, которая ненадолго пережила своих дочерей.

По дороге домой я все время думал об этой плите. Вероятно, девушки умерли из-за какой-нибудь инфекции. Поиск в интернете показал, что в Англии в 1850 году не было никаких серьезных эпидемий. Да и прививки в то время уже делали.

Так что сестры Хасельгроув могли умереть от простого гриппа. Или, скажем от скарлатины.

Тем тяжелее трагедия Анны, жены и матери, так быстро потерявшей всю свою семью.

И ведь семья была не из бедных, потому что кладбище это возле большой церкви в центре города Лютон, где бедняков не хоронили. Да сделана она добротно, так, что спустя 150 лет надпись читается легко.
50

Эссе о Ереване

В поисках прошлого

После очередной долгой паузы выставляю следующую главку. Она о том, как в Ереван приехал мой дед, впоследствии ставший учеником Таманяна, а потом и известным архитектором. 



ссылки на предыдущие части. 

Часть первая: Пришествие -- здесь
Часть вторая: Еще одно пришествие -- здесь
Часть третья: Ереван, который увидел Таманян -- здесь
Часть четвертая: Город, каким его мог увидеть архитектор -- здесь 
Часть пятая: Райский город-сад -- здесь
Часть шестая: Райский город-сад. Продолжение -- здесь
Часть седьмая: Четыре измерения архитектуры -- здесь
Часть восьмая: Архитектурная мифология Еревана -- здесь
Часть девятая: Третье измерение генплана Таманяна, или столкновение с реальностью -- здесь

(Все вместе можно прочитать и по тэгу "Эссе")

Часть десятая: Семейная история

В один из летних дней 1924 года с поезда на перрон тифлисского вокзала сошел, прихрамывая, молодой человек. Он ехал из Ростова в Ереван, и вышел на перрон, чтобы размять ноги, покурить и, может, достать в буфете кипятку. Звали его Маркос Тер-Крикоров, и был он из семьи ростовских и норнахичеванских промышленников Тер-Крикоровых.

Семье Маркоса до революции принадлежали кожевенный завод, который, кажется, действует до сих пор, обувная фабрика (говорят, что в советское время ее назвали «имени Микояна»), сеть магазинов в Ростове, Нахичевани и Таганроге, его дед бы совладельцем картонажной фабрики и еще чего-то.... То есть, это была видная, известная в городе семья.

А это значит, что, начиная с 1917 года, то есть, с точки зрения страны победившего пролетариата, семья была «буржуйской». Большевики не могли простить молодому человеку его непролетарского происхождения.

А так как он был студентом, то его, чтобы наказать за то, что родился в известной семье, вычистили из университета. Маркос подался в другой, проучился год, и его снова вычистили. Тогда он уехал в соседний Новочеркасск – та же история. Фамилия была слишком известна. И тогда семейный совет решил, что лучше было бы ему уехать в другой город, чтобы начать взрослую жизнь там, где никто не будет его знать.

Выбор Еревана представлялся удачным. Действительно, туда съезжалась армянская интеллигенция, Армения после неслыханных страданий начинала отстраиваться, возвращаться к нормальной жизни… Маркоса снарядили в путь и посадили на поезд.

И вот, на тифлисском вокзале, он совершенно случайно встретил старого друга – Георгия Кечека, Гогу, который тоже ехал в Ереван.

Отец Георгия, Амбарцум Кечек как раз и был одним из специалистов, приехавших в Ереван. Он был известным хирургом, получившим образование в Петербурге, Париже и Берлине, преподававшим в Вене и плодотворно работавшим в Ростове. Маркос очень дружил с детьми Кечека – Георгием, которого дома называли Гога, Александром, Константином и Ниной. Младшая, Юля, была еще слишком мала, чтобы быть полноправным членом этого детского сообщества.

А началось все с того, что Маркос сломал ногу.
 
(Фото из книги: Сафарян Ю. А., Бархударян Айк. А. “Зодчий Самвел Сафарян” – Ер.: ЕГУАС, 2007.–364 с.; 433 илл. Любезно предоставлено Айком Бархударяном)

Collapse )
50

Как я бросил курить

Это не новогоднее. Это, скрее, грустный "первоянварский" пост.



КАК Я БРОСИЛ КУРИТЬ

Первого января 1998 года я вернулся домой к девяти утра. Настроение было прекрасным – Новый год мы с друзьями встречали шумно и весело. Всю ночь мы пили и пели. Мы пели и пили, а потом опять пили, пели и пили. Водку.

Словом, я вернулся и лег поспать, чтобы быть в форме, когда начнут приходить гости. К полудню я проснулся с отчаянной головной болью, рвотой и еще не знаю чем. Мне было очень худо. Я страдал и мужественно боролся с недугом, но ничего у меня не получалось. Недуг одолевал. Вдруг я заметил, что сердце стало у меня стучать как-то странно. То есть вот оно стучит, а вдруг там, где должен быть удар, пропуск. Или там, где удара быть не должно – вот он, стук. Я очень приблизительно знаю, что такое синкопа, но помню, что мой брат-музыковед именно так объяснял мне это музыкальное явление.

Я перепугался. Нет, не так. Я очень испугался.

Collapse )
50

Здоровье Чингиза Айтматова

 Пишут, что Айтматову стало хуже. В пресс-релизе нюрнбергской больницы сказано, что он находится в "искусственной коме" и присоединен к аппарату "искусственной вентиляции легких". 

Прочитайте маленький отрывок из его притчи "Плач перелетной птицы". Так мог сказать только великий писатель.

"Я всего лишь крылатая птица в этой стае летящей. Я лечу с журавлями и сам журавль. Я лечу с журавлями темной ночью — по звездам, днем — над нивами и городами. Думая думу свою.

Лечу и плачу, Лечу и плачу, Лечу и плачу, Заклиная людей и богов, Поосторожней с землею, О, люди, полегче сплеча…

Что — журавлиные слезы?.. Смахните с лица!

И все же, и все же, и все же — Упаси вас, о люди, от бед нелюдских — Упаси от пожаров неугасимых, От кровавых побоищ неудержимых, Упаси вас от дел непоправимых, Упаси вас, о люди, от бед нелюдских"…