?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: лытдыбр

Детство Риты
50
markgrigorian
В августе я поехал в Москву, чтобы повидаться с мамой. Каждый день я пересекал город, чтобы посидеть с ней, поговорить о том о сем, занять ее -- хотя бы на пару часов в день. Хотя к тому времени ей уже было физически тяжело долго общаться.

Она рассказывала о своем детстве, а я запоминал и записывал. И вот рассказ, который длился пять дней.


МОСКВА

Все началось с того, что маму украли.

Увел ее из дому собственный отец, Александр Никитич Завгородний. Сделал он это вскоре после того как развелся с маминой мамой, то есть, моей бабушкой Розалией Артемовной (или попросту Розой) и уехал в Москву. Там он довольно быстро женился. Вскоре выяснилось, что его жена Евгения не может иметь детей, и молодожены решили, что надо восстановить справедливость: как же так, у Розы двое детей – девочка и мальчик – а у них ни одного!

И Александр Никитич отправился в Ереван за дочерью.

Маме было шесть лет и подробностей она не помнила. Собственно, многого она просто не могла знать. Помнила она лишь, что папа увез ее в Москву к мачехе. Я же думаю, что это не могло не вызвать крупного скандала в Ереване – а как же иначе?! Допускаю, что ее мама – моя бабушка – даже обратилась в милицию. Не знаю. В мамином рассказе этих подробностей не было.

И откуда им взяться – ведь она не знала, что происходит в Ереване, тем более, что в то самое время, когда в Ереване кипели страсти, у нее были свои детские заботы: надо было привыкать к мачехе, к новой квартире и новым, московским, подругам.

А привезли ее в большую коммуналку, которая находилась в доме номер восемь по Садово-Каретной улице. Как она говорит, это был дом, комнаты в котором сдавались внаем. И Завгородние поселились в одной из таких комнат в квартире 61.

«Там был длинный коридор с комнатами, и мы жили в одной из них. Я очень хорошо, в деталях помню, как выглядела эта комната, где в углу стояла кроватка, в которой я спала», – вспоминала мама. К сожалению, она не смогла описать как именно выглядела комната. Наверно, она могла восстановить в памяти обстановку этой комнаты, внутренним взором видела обои на стенах, но рассказать об этом не могла.

Евгения – Женя – оказалась доброй женщиной, с удовольствием ухаживавшей за своей падчерицей. Она накупила маленькой Рите красивых платьев и игрушек, развлекала ее, создавала для девочки домашний уют. А поскольку Рита была послушным и веселым ребенком, проблем с ней особенных и не было.

Прошло совсем немного времени, как в Москву за дочерью приехала Роза. Начались сложные переговоры. Сначала бывший муж и его новая жена стали «давить на жалость».

– Смотри, – говорили они, – у тебя двое детей, Рита и Феликс, а у нас нет ни одного. Будет только справедливо, если ты оставишь нам Риту. Ведь тогда у тебя будет один ребенок, и у нас один. Во-вторых, одинокой женщине в наше время так трудно растить двоих, а так – тебе облегчение, а нам радость.

Когда Роза не согласилась, ей стали угрожать. Я, конечно, не знаю, насколько серьезными были угрозы, но поскольку Александр Никитич работал в КГБ, могло случиться, что угодно. И Роза вынужденно согласилась. Ее шестилетняя дочка осталась в Москве – с отцом и мачехой.

Это было весной 1941 года.


На фото: Маленькая Рита с игрушками. Москва.

В той коммуналке Завгородние прожили совсем недолго.

«Мой отец был гебешником и пользовался какими-то своими привилегиями. – рассказывала мама, – Не могу сказать, какими, но я помню эту атмосферу привилегий. А так как в те годы гебешники вычищали всех приличных людей, то вскоре мы переехали в профессорскую квартиру на Садово-Каретной улице. Это была большая квартира, с прекрасной библиотекой, замечательным письменным столом в кабинете профессора»…

Но и там они жили недолго.

«Мы часто переезжали, и это все были дома репрессированных. Квартиры были одна лучше другой, и нас оттуда вскоре изгоняли. Мой отец, конечно, не был никаким начальником, он был пешкой, исполнителем. Это единственное, что его извиняет».


На фото: Рита с отцом и мачехой. Москва.

* * *

Мама рассказывает о своем детстве, полулежа на подушках. Выглядит она плохо: исхудавшей, какой-то истончавшей и беспомощной. Такой я свою маму не видел никогда. Ее диагноз – рак в последней стадии – не оставлял никаких надежд. Она понимала, что выздороветь ей не суждено, а я через пару недель уеду в Ереван, и, наверно, это наше последнее общение. Это, конечно, очень цинично звучит, но понимал это и я.

Каждый день я садился у ее постели и просил рассказать о детстве. Кое-что я, конечно, уже давно знал, но мама вспоминала это время с удовольствием, а я слушал, запоминая и даже записывая ее слова.

Это продолжалось пять дней. Но с каждым днем мама уставала все раньше, а ее рассказы становились короче, фразы отрывистыми, словарь беднее и менее выразительным. Я готов был слушать и дальше, но к шестому дню наступил момент, когда рассказ перестал быть связным, превратившись в короткие, часто односложные, ответы на мои вопросы.

И я понял, что на этом придется ставить точку. И сейчас я просто пересказываю то, что узнал от мамы в те пять августовских дней.


ЭВАКУАЦИЯ

В сентябре 1941 года мама пошла в школу. Но проучиться ей пришлось недолго – прошла всего пара месяцев, и Евгению вместе с падчерицей отправили в эвакуацию.

Но Евгения была не одна.

«Их было трое – три сестры. Моя мачеха была младшей».

Старшую из трех сестер звали Роза (как много в маминой родне женщин по имени Роза), среднюю – София, Софа, а младшую – Евгения. Женя. Я ее помню как строгую женщину, любившую золотые украшения – кольца, перстни, цепочки… Кажется, золотой была тонкая изящная оправа ее очков». Как рассказывала мама, они были из большой семьи венгерских евреев, перебравшихся в Москву в первые годы советской власти.

«У них было шесть или семь детей, – вспоминала мама, – старшие родились еще в Венгрии, а младший уже в Москве, после смерти отца, которого убили, когда они скитались по Украине. Центром этой семьи была бабушка, мать Евгении, которую звали Роза (снова Роза!). Все крутилось вокруг нее, она каким-то образом ухитрялась управлять всей этой оравой детей, зарабатывать на жизнь и поднимать семью».

В эвакуацию отправились три сестры – и с ними шестеро детей. Трое было у старшей – Розы. Два мальчика – у средней сестры Софы, и неродная Рита у младшей, Евгении.

«Мы оправились в эвакуацию в теплушке. Это был такой грузовой вагон, на дно которой набросали солому. И в этом коровнике мы доехали до Казани. Там мы переплывали Волгу на пароме, когда нас начали бомбить. Паром рядом с нашим разбомбили, люди прыгали в воду… Это был ужас! Если бы мы оказались там, мы бы не выжили. Но наш паром каким-то образом причалил к берегу, и мы спаслись».

«Потом нас везли на санях в какую-то глушь. Это был то ли Узбекистан, то ли Казахстан. Мы там зимовали, и я помню верблюдов на снегу».

Насколько я понимаю, это был северный Казахстан. Трех сестер с детьми поселили в какой-то деревне, которая, скорее, была русским поселением, чем полукочевым казахским аулом: «Избы там были. Как войдешь, сразу видишь печку в центре избы. Она обогревает всю избу и делит ее на четыре части – как бы три комнаты и сени».

Так, табор из трех женщин и шестерых детей осел в этой неизвестной деревне. Работы там не было. Не было и еды.

«Как мы там питались, чем питались… Бог знает! Я сейчас не могу вспомнить, как они добывали пропитание и что мы там ели. Несчастные бабы – моя мачеха и две ее сестры», – вздыхала мама. – изворачивались как могли, кормились чем придется…»

«Сейчас, когда в доме не хватает хлеба, начинается паника. А тогда был сплошной ужас. Помню, мачеха и ее сестры были рукодельинцами и взяли с собой несколько мотков ниток мулине. Там, в эвакуации, они меняли эти нитки на съестное».

На севере Казахстана они прожили немногим больше года. Как-то раз к средней сестре Евгении – Софе – с фронта приехал муж, Сергей Филиппыч. Ему дали отпуск на десять суток, но он так долго добирался до деревни, затерянной в степях Казахстана, что смог побыть с женой всего одну ночь. И она забеременела.

Прошло около полугода, и на мужа пришла похоронка. Софа поплакала, погоревала, вместе с ней поплакали и ее сестры, а потом стали решать, как жить дальше. Софе уже приходилось довольно тяжело с двумя детьми, а тут еще третий… Будь Сергей Филлипыч жив-здоров, можно было бы на что-то надеяться. А так… И сестры решили вытравить плод, хотя и беременность была уже на довольно позднем сроке.

Сестры решили действовать по-старинке. Сварили на керосинке йод с мылом – простым, хозяйственным. Впрыснули… И бедняжка Софа умерла.

Роза и Евгения остались вдвоем воспитывать шестерых детей. Но так как у Розы уже были трое, мальчиков Софы – Эдика и Андрея взяла Евгения.

Прошла еще пара месяцев, и выяснилось, что Сергей Филиппович жив. Случилась какая-то ошибка, и похоронка пришла на вполне живого человека.

* * *

Но все в этом мире заканчивается. Закончилась и эвакуация. Сестры вернулись в Москву, причем Евгения – с тремя детьми.

«Мы вернулись в квартиру профессора на Садово-Каретной, – рассказывала мама, – и некоторое время там жили. Андрея и Эдика усыновили, и мой папочка здорово на этом выиграл, так как у него оказалось уже четверо детей, и его не взяли на фронт. Мало того, он получал какое-то пособие на детей, и когда я подросла, меня часто посылали за пайком».

Вернувшийся с фронта Сергей Филиппович стал работать директором магазина рыбы в районе Белорусского вокзала и помогал воспитывать сыновей. Как мог – присылал продукты, деньги…

Но маленькая Рита вернулась из эвакуации в очень плохом состоянии. От недоедания она исхудала, а от связанного с этим авитаминоза и недостатка кальция, у нее не выросли коренные зубы, после того как выпали молочные. Восьмилетняя девочка была на грани истощения.

И тогда отец с мачехой решили отправить Риту к маме в Ереван. Посадили на поезд, поручив заботу о ней возвращавшейся на родину группе молодых армянских композиторов… Поезд шел восемь суток. Один из этих композиторов – Александр Арутюнян – всю жизнь потом называл Риту «моя маленькая грелка», так как всю дорогу они спали на одной полке, согревая друг друга. Так мама снова оказалась на родине.

Продолжение следует. Завтра вы сможете прочитать о жизни в Ереване и Карабахе.

Лидия Дурново. Очерки изобразительного искусства средневековой Армении
50
markgrigorian
Лидия Дурново. Очерки изобразительного искусства средневековой Армении

Эта книга вошла в список десяти книг, определивших мое мировоззрение, не потому, что она дала начало новому этапу в моей жизни, а как раз наоборот: ею закончился важный для меня период увлеченности и привязанности, оставшихся со мной на всю жизнь. Книга Лидии Дурново стала символом полутора лет интереснейшей работы… Но обо всем по порядку.

Когда в Вычислительном центре Академии наук Армении решили оцифровать информацию об исторических памятниках республики, шел 1977 год.

Для того времени это решение было совершенно революционным: компьютерная техника только еще начинала развиваться. Обычная электронно-вычислительная машина – так тогда назывались компьютеры – представляла собой 4-5 огромных шкафов, которые должны были стоять в специальном кондиционированном зале. Информацию записывали на большие бобины, а данные вводили при помощи перфокарт.

Но в вычислительном центре (ВЦ), которым тогда руководил известный армянский математик Сергей Мергелян, работали люди, умеющие думать о будущем, ставить необычные для своего времени проблемы и решать их.

Одной из таких проблем было создание базы данных по историческим памятникам на территории Армении. Группа ученых разработала способы представления данных об историческом наследии Армении (говоря научным языком, создала архитектуру будущей базы данных), были разработаны классификаторы разных типов информации. Словом, если пользоваться аналогиями, то была подготовлена некая «электронная записная книжка», в которой должны были содержаться сведения об исторических памятниках.

Дело оставалось за малым – надо было собрать эти самые сведения.

Читайте дальшеCollapse )

Саркис Мурадян
50
markgrigorian
7 февраля -- художнику Саркису Мурадяну исполняется 86 лет. 

Для меня он больше чем "просто" знаменитый армянский художник, академик и лауреат. Он был моим дядей. 

И поэтому в честь его дня рождения я просто покажу вам некоторые его работы. 

Кстати, очень интересный анализ его творчества сделала искусствовед Лилит Саркисян в предисловии к изданному в 2008 году альбому.

И начну с знаменитой "Комитас. Последняя ночь". 1956 год. Во многом благодаря этой картине Саркис подружился с Паруйром Севаком -- известным поэтом. Эта дружба продожалась до самого последнего дня Севака. 



К образу Комитаса -- гениального армянского композитора и фольклориста, благодаря которому (во многом) существует современная армянская музыка -- Саркис Мурадян то и дело возвращался. Его картины "Антуни" и "Комитас. Апрель 1915" стали классикой.

Читайте дальше и смотрите картины.Collapse )

Трабзон: город, потерявший идентичность
50
markgrigorian
В новогодние дни поступают сообщения о зверских убийств армян в Стамбуле.

Сначала Amnesty International рассказала о том, как в Стамбуле убили старушку-армянку по имени Марица Кючюк. Ей перерезали горло и вырезали на груди крест.

Потом турецкая пресса сообщила о том, что убили другого армянина, 40-летнего Илкера Шахина, преподававшего информатику в армянской школе. Ему также перерезали горло.

Я нередко езжу в Турцию. Часто бываю в Стамбуле, научился понимать город, чувствовать его дыхание, у меня там появились друзья и знакомые… В прошлом году мне довелось побывать в Трабзоне. Эта поездка оставила на меня впечатление, близкое к гнетущему, и я никак не могу ее забыть. Видимо, мне надо, наконец, написать о Трабзоне, чтобы меня, наконец, отпустили воспоминания и мысли об этом городе.

Немногим меньше 2/3 населения Трабзона до 1896 года были христиане – больше греков, меньше армян. И лишь примерно треть – мусульмане: турки и персы. После резни в городе, который когда-то был важным перевалочным пунктом на пути товаров с востока на запад христиан почти не осталось.



Читайте продолжениеCollapse )

Сайт Национальной картинной галереи Армении
50
markgrigorian
Оказывается, у Национальной картинной галереи до сих пор не было сайта. Теперь он есть: http://www.gallery.am

Сайт получился неплохим. Наверно, немного старомодным, но особые выкрутасы сайту картинной галерее и не нужны. Зато на сайте можно увидеть анонсы выставок, узнать о тематических и прочих программах, прочитать несколько отрывистые, но интересные сведения об истории картинной галереи и даже узнать, сколько сотрудников работет в каждом отделе (не знаю, правда, нужно ли это посетителям сайта). 

Можно увидеть и порядка 10 тысяч картин и рисунков из хранилищ галереи, в том числе, если назвать лишь несколько имен, произведения Левитана, Репина, Сурикова, Шагала, Гончаровой, Кандинского...


(На фото: здание Национальной картинной галереи Армении)

Но увидеть картины из хранилища музея на сайте можно будет лишь в небольшом разрешении -- 460 пикселей по горизонтали. Понимаю, что это, возможно, потому, что галерее хотелось бы сохранить копирайт на избражения. Но есть технологии, позволяющие рассмотреть картину в бОльшем разрешении и не позволяющие копировать их с сайта. Можно было бы использовать эти технологии.

Первым художником, работы которого я захотел посмотреть, был мой дядя, Саркис Мурадян. Оказалось, что на сайте не указан год его смерти. 

Посмотрел картины моего ереванского соседа Мгера Абегяна. Буквально четвертая или пятая репродукция, которую я открыл, оказалась плохо кадрирована. Это картина "Пейзаж с обсерваторией". Кстати, эта же картина датирована на сайте 1933 годом, при том, что обсерватория была основана в 1946 году. Получается, гениальное предвидение?! 

В разделе "Лекции" Гарзу назван художником "начала XX века, хотя он родился в 1907 году, а первая его персональная выставка прошла в 1939. 

Продолжение и сравнение с другими музеямиCollapse )

... и ты будешь плодить на земле волков...
50
markgrigorian
Это стихотворение о выборе.

Оно о совести и черте. О том, что каждый из нас решает для себя сам.

Не хочу писать дальше. Лучше прочитайте его и попытайтесь понять.


Александр Галич


ЕЩЕ РАЗ О ЧЕРТЕ

Я считал слонов и в нечет и в чет,
И все-таки я не уснул,
И тут явился ко мне мой черт,
И уселся верхом на стул.

И сказал мой черт: "Ну, как, старина,
Ну, как же мы порешим?
Подпишем союз, и айда в стремена,
И еще чуток погрешим!

И ты можешь лгать, и можешь блудить,
И друзей предавать гуртом!
А то, что придется потом платить,
Так ведь это ж, пойми, - потом!

Аллилуйя, Аллилуйя,
Аллилуйя, - потом!

Но зато ты узнаешь, как сладок грех
Этой горькой порой седин.
И что счастье не в том, что один за всех,
А в том, что все - как один!

И ты поймешь, что нет над тобой суда,
Нет проклятия прошлых лет,
Когда вместе со всеми ты скажешь - да!
И вместе со всеми - нет!

И ты будешь волков на земле плодить,
И учить их вилять хвостом!
А то, что придется потом платить,
Так ведь это ж, пойми, - потом!

Аллилуйя, Аллилуйя,
Аллилуйя, - потом!

И что душа? - Прошлогодний снег!
А глядишь - пронесет и так!
В наш атомный век, в наш каменный век,
На совесть цена пятак!

И кому оно нужно, это "добро",
Если всем дорога - в золу...
Так давай же, бери, старина, перо!
И вот здесь распишись, "в углу".

Тут черт потрогал мизинцем бровь...
И придвинул ко мне флакон.
И я спросил его: "Это кровь?"
"Чернила", - ответил он...

Аллилуйя, аллилуйя!
"Чернила", - ответил он.

(текст я взял отсюда)

Два памятника
50
markgrigorian
Только вчера узнал:

В Ереване памятники Туманяну и Спендиарову увезли с оперной площади.

Увезли потому, что вместо этой площади теперь будет велосипедная площадка, а под ней – подземная автостоянка.

Это фирма «Ренко» предложила «градостроительную инвестиционную» программу. Власти ее приняли и таким образом, боюсь, придется всем нам, ереванцам, распрощаться с площадью Свободы, бывшей Оперной площадью.

А может, так и надо? Может, это правильно?

И может, знаком нового Еревана будет не эта велосипедная площадка? А символика двадцать первого века уведет нас от оперной площади куда-нибудь на Кольцевой бульвар, к храму Святого Григория-просветителя?

Буду откровенен: я очень в этом сомневаюсь. 

(фото агентства "Фотолур" взято с сайта газеты "Жаманак", то есть отсюда)


Некоторые размышления о памятниках и истории площади СвободыCollapse )

Неполитичное: кишиневский рынок
50
markgrigorian

Я люблю бывать среди людей.

Ходить по улицам, сидеть в кафе, бывать на рынках.

Окруженный людьми, я чувствую себя уютно. Люблю смотреть на незнакомых мне людей, наблюдать за их походкой, выражением лиц... Это может звучать парадоксально, но толпа помогает мне сосредоточиться, успокоиться, поймать мысль, которая никак не шла ко мне за рабочим столом.

Когда мне нужно бывает начать серьезную работу, я выхожу на улицу и просто гуляю около часа. Иногда мне самому кажется, что я просто убиваю время, так как в это время я не обдумываю особенностей будущей работы.

Но когда я возвращаюсь к столу, оказывается, что слова, которые никак до этого ко мне не шли, уже ждут своей очереди, чтобы вылиться на... Ну не на бумагу, конечно, а на экран моего лаптопа.

И я люблю базары. Они живут самостоятельной жизнью. И не просто живут, а еще и отражают что-то очень глубинное и важное, что сидит в душе города и страны, где расположен этот базар.

Базар в Оше мне запомнился красным узгенским рисом, который продавец зажимает в горсти, потом дует на него, чтобы показать, что это не обыкновенный белый рис, посыпанный кирпичной пылью.

Базар в  Худжанде, где готовят потрясающий плов, мясные ряды базара в Ташкенте, где продают лошадиное мясо... 

Или "Дезертирка" в Тбилиси, где я покупал кукурузную муку, чтобы в Ереване готовить и есть лепешки "чади" и мамалыгу. 

Я радуюсь, если, приехав в новый для меня город, мне удается побывать на базаре. 

В Кишиневе я побывал там благодаря Николае Пожоге. 



Торговые ряды... Таких помидоров в Лондоне нет.