Category: дети

50

Ворчащий оператор и детский паровозик

Эта история о непрофессионализме. А еще эта история о том, как меня удивили.

Журналист одного из ереванских телеканалов попросил меня дать небольшое интервью, в ходе которого я должен был рассказать о друге. Я, разумеется, согласился, потому что говорить о друге всегда приятно, а особенно приятно говорить о близком друге, которого знаю уже насколько десятилетий.

Но когда я подошел к обговоренному месту, оказалось, что оператор хочет, чтобы я дал это интервью... в парке, на детской площадке, на фоне какого-то паровозика. Паровозик был детским, аляповато и безвкусно раскрашенным, глупым – и совершенно не подходившим к теме интервью и к образу моего друга, человека, имеющего непосредственное отношение к армянской культуре.

Достаточно было посмотреть на этот паровозик, как любое интервью на его фоне немедленно превращалось в фарс, издевку, сатиру.

Мне не хотелось рассказывать о друге в жанре фарса и я попросил поменять место съемок.

Но тут вмешался оператор. Это единственное место, сказал он, где я буду стоять так, чтобы солнце правильно освещало меня. Во всех других местах освещение будет нехорошим, и интервью не получится.
Любой мало-мальски знакомый с работой телевидения человек поймет, что это нонсенс. В конце концов, можно было бы выбрать другой сквер. Но оператор был непреклонен: единственное место, где можно снять интервью со мной, – у паровозика.

Он ворчал об этом, устанавливая камеру и выбирая кадр (в другом месте), ворчал, настраивая накамерный свет. Ворчание было продолжительным и непрерывным. Смысл воркотни был в том, что кадр должен быть "красивым" и "правильным", а за плохой кадр с него голову снимут, а в правильной постановке кадра разбираются только операторы... И так минут десять.

Наконец, я сказал ему, что гость программы наотрез отказывается сниматься на фоне этого дурацкого (поверьте, совершенно дурацкого) паровозика. На что оператор ответил, что для него – и телеканала, где он работает, – мнение гостя не имеет значения.

После этого можно было только отказаться от интервью и уйти. Что я и сделал.

И тут надо сказать вот что:

– я считаю это проявлением непрофессионализма оператора. Он не должен был настаивать на кадре, если гость по каким-либо причинам не хотел этого.

– уже два года, считая после возвращения из Лондона, я периодически даю разные интервью. Это был первый случай такого поведения оператора. До этого я имел дело с очень профессиональными людьми. Именно поэтому я не называю телеканала.

– мне бы, конечно, хотелось, чтобы он извлек урок из этого эпизода. Но в это мне как раз мало верится...

– и еще: высокомерное поведение и воркотня оператора до сих пор сидят во мне, отравляя остаток дня.
50

Детство Риты. Продолжение

Продолжение истории, которую мне рассказала мама.

В первой части было о том, как родной отец украл маму из дому и увез в Москву, как она потом оказалась в эвакуации, где они с мачехой голодали так, что у нее выпали молочные зубы, а коренные не росли. После эвакуации ее решили отправить в Ереван.

Начало здесь. Жмите!

Итак...


КАРАБАХ

Увидев, в каком состоянии ее ребенок, Роза немедленно отвела ее к педиатру, профессору Арутюняну.

– Ну вы, мамаша, довели ребенка… – сказал профессор. И Роза зарыдала. Отплакавшись, она рассказала, как могла, про эвакуацию, голод и как жила дочка в Казахстане и Москве.

– Тогда, – сказал профессор, – ее надо срочно везти в горы. У вас есть родственники в горах?

Родственники в горах были. Они жили в Карабахе, в маленьком провинциальном городке Гадрут. И мамина бабушка Сирануш взяла внучку, вместе с ней свою швейную машинку Singer – а она была хорошей портнихой – и отправилась в Карабах.

* * *

Там жили мамины родственники по материнской линии. Ее прабабку звали Тамам. По-турецки это имя означает «достаточно». Когда в семье рождалось много девочек – а хотелось мальчика, наследника – очередную девочку называли ЭрИк. По-армянски это имя звучит как hэрИк с ударением на «и». Означает оно, как и Тамам, «достаточно», «хватит».

Но если после ЭрИк снова рождалась девочка, то ее называли Бавакан. Тоже по-армянски, и смысл этого слова тот же самый. Ну, уж а если после Бавакан рождалась девочка, то ее называли уже по-турецки – Тамам. Не уверен, что после такого количества «девственных» попыток у родителей хватало сил на новых детей. Но если они все-таки рискуют, то дальше уже девочек называют, как получится. Когда заклинания не действуют, приходится полагаться на случай.

Не знаю, что было у родителей ЭрИк, Бавакан и Тамам – родили они наконец долгожданного мальчика, или нет, но известно, что Тамам росла девочкой смелой, активной, мальчишкам спуску не давала. А когда пришло время, вышла замуж. Но тут случилась трагичная история – ее мужа убил один из соседей.

Убил, наверно, непреднамеренно.

Дело было так. Возле дома, где жила Тамам-баджи (баджи по-турецки – сестра. То есть мою пра-прабабку звали сестрица-Тамам), протекал ручеек, а у начала ее переулка лежал камень. По понедельникам, средам и пятницам камень закрывал один из рукавов ручья, и вода орошала сады по правую сторону улицы. По вторникам, четвергам и субботам камень перекладывали, и ручеек работал на левой стороне.

Но как-то раз камень не переложили, или, наоборот, переложили слишком рано, и в переулке разгорелся спор. А из-за воды всегда спорят особенно яростно. Особенно в деревнях. Тем более, на Кавказе. Устных аргументов обычно не хватает, так что драка разгорается практически сразу.

И вышло так, что в пылу спора и драки мужа Тамам убили. И она решила отомстить. Одевшись в мужскую одежду – мстить за убитого мужчину мог только другой мужчина – она взяла охотничье ружье мужа и поздним вечером засела в огороде, чтобы выследить момент, когда убийца выйдет «до ветру».

Просидев полночи, она дождалась. Ничего не подозревающий обидчик вышел в огород облегчиться… и получил пулю. Вся округа знала, что Тамам-баджи отомстила за мужа. Но никто не выдал ее следствию.
«Потому что этот тип был гад и дрянь», – заключила мама, поправляя подушку. Мне же кажется, что там могли быть и другие причины.

Дочь Тамам Сирануш – в русском варианте Любовь – родилась в 1895 году. Прошло всего 13 лет, и ее выдали замуж. Но поскольку она еще не была девушкой, то, придя в новую семью, она два года спала не с мужем, а со свекровью. Ей разрешили лечь с мужем Артемом только когда свекровь поняла, что девочка готова к исполнению супружеского долга. По сравнению со своей женой он был уже взрослым человеком – ему было 26 лет.

Первая дочь Артема и Сирануш была голубоглазой, как и вся ее родня, и умерла в младенчестве. После нее у них родился сын, которого назвали Арарат, потом дочь Роза и еще один сын – Вильсон.

Первым из семьи ушел Арарат – в 37 году. Во время допросов ему отбили легкие, он заболел туберкулезом и вскоре умер.

Когда началась война, Вильсон учился в харьковском медицинском училище. На войну он попал вместе с курсантами этого училища и погиб, когда фашисты бомбили санитарный поезд, в котором он работал. До начала 60-х Вильсон считался пропавшим без вести, и Сирануш продолжала верить, что он вернется. Но вместо него пришло письмо от пионеров села Бурковка Нежинского района Черниговской области, в котором сообщалость, что, занимаясь поисками погибших во время войны, юные искатели раскопали останки Вильсона и потом захоронили их в братской могиле в Бурковке. Сирануш получила медаль сына и приглашение посетить захоронение.

Ее муж Артем тоже погиб во время войны, и Сирануш, оставшись без мужчин в доме, взяла свою швейную машинку и начала обходить и объезжать родственников.

Они, в своем большинстве, были обычными советскими бедняками, которым нужно было разве что штопать чулки и носки и подшивать воротники мужских сорочек. Но Сирануш была предприимчива. Она стала брать заказы у их соседей и знакомых. В семье появлялись кое-какие деньги. Так она в течение некоторого времени добывала деньги для себя и дочери, а также подкармливала двоюродных и троюродных братьев, сестер и племянников.

И когда в Ереван привезли изголодавшую внучку Риту – мою маму – Сирануш поступила, как обычно: взяла швейную машинку и отправилась к родственникам в Карабах. На этот раз, она была с внучкой.
На фото: Сирануш, моя прабабка.

«Я была худая – это не то слово. Кожа да кости, зубы не росли, в общем, насквозь гнилая была после эвакуации, после Москвы… Привезли меня в Гадрут, поставили посреди комнаты. Вокруг меня собрались тетушки и бабушки, поплакали, попричитали и стали лечить».

Приносили, кто что может. Кто молоко и сметану, кто картошку, кто мед…

«Меня называли «рси чут», – говорила мама. В переводе с армянского это значит «русский птенец», но с пренебрежительным оттенком. – А еще «инвалид хоха» (ребенок-инвалид). Но за мной все равно ухаживали, потому что я была «Шаназаранц тор».

В переводе с карабахского это значит внучка Шахназарянов. «Мужская линия наша – Мелик-Шахназаряны. – продолжала мама,– Из-за советской власти «Мелик» стали отбрасывать, и от фамилии осталось только «Шахназарян».

Девочке помогали все. Очень помог двоюродный дядя – Манвел. Он был инвалидом – несколько лет назад сломал ногу, и она плохо срослась. Из-за этого он хромал, и его не взяли на фронт.

«Манвел остался в Гадруте и пас овец. Он сам был хром, и овцы у него были хромые», – вспоминала мама. Признаюсь: я не очень понимаю, как это возможно, но мама повторила эту формулу несколько раз. Манвел приносил маленькой племяннице овечье молоко и сыр.

А прабабушка Тамам брала Риту, мешок и шла в горы. Там они собирали лечебные травы. Набрав полный мешок, возвращались в Гадрут. Девочку поили отварами и даже купали в настоях из этих трав. А еще дети брали плетеные корзинки, надевали их на плечи и шли в лес за ежевикой. Эти корзинки назывались «джувараАл».

Раз в неделю кто-то из жителей пек хлеб, причем все в деревне узнавали, что кто-то собирается печь. И тогда все начинали замешивать тесто – каждый для себя. Потом все они собирались у тондыра, причем каждый тащил с собой свою вязанку дров или валежника… И на всю деревню слышался запах свежего хлеба.

Слава Богу, в те военные годы у людей была мука.

А скотины было мало, потому что налог на нее был так велик, что держать скотину было невыгодно. И все взрослые ездили в Степанакерт. Что-то купить, что-то продать… Тогда многое делалось, как мы сейчас говорим, через бартер.

Здоровая пища, свежий воздух и хороший уход сделали свое дело. Рита оправилась, окрепла, пошли коренные зубы. В Гадруте она закончила первый класс, после чего ее отправили в Ереван. Через год ее вернули в Карабах, где она отучилась еще год – в третьем классе.

«Воздух в Карабахе был такой, что можно было его пить», – говорила мама, – «Карабах – это чудо. Это был мне подарок судьбы…»

«Весной мы ходили в школу по цветущим фиалкам…»

* * *

Вернувшись в Ереван, я почти сразу же уехал в Карабах.

В Гадруте я бывал раньше – мне было лет шесть, когда мама взяла туда нас с сестрой – на лето. После этого, то есть более пятидесяти лет, я там не был. Но, попав в дом, где мы тогда жили, я его узнал. И двор узнал, и старое тутовое дерево во дворе, и тропинку, по которой мы детьми бегали к роднику за водой, и церковь, и небольшую площадь…

Это были фрагменты, кусочки моего детства. И кусочки детства моей мамы. Я их узнал.
50

Детство Риты

В августе я поехал в Москву, чтобы повидаться с мамой. Каждый день я пересекал город, чтобы посидеть с ней, поговорить о том о сем, занять ее -- хотя бы на пару часов в день. Хотя к тому времени ей уже было физически тяжело долго общаться.

Она рассказывала о своем детстве, а я запоминал и записывал. И вот рассказ, который длился пять дней.


МОСКВА

Все началось с того, что маму украли.

Увел ее из дому собственный отец, Александр Никитич Завгородний. Сделал он это вскоре после того как развелся с маминой мамой, то есть, моей бабушкой Розалией Артемовной (или попросту Розой) и уехал в Москву. Там он довольно быстро женился. Вскоре выяснилось, что его жена Евгения не может иметь детей, и молодожены решили, что надо восстановить справедливость: как же так, у Розы двое детей – девочка и мальчик – а у них ни одного!

И Александр Никитич отправился в Ереван за дочерью.

Маме было шесть лет и подробностей она не помнила. Собственно, многого она просто не могла знать. Помнила она лишь, что папа увез ее в Москву к мачехе. Я же думаю, что это не могло не вызвать крупного скандала в Ереване – а как же иначе?! Допускаю, что ее мама – моя бабушка – даже обратилась в милицию. Не знаю. В мамином рассказе этих подробностей не было.

И откуда им взяться – ведь она не знала, что происходит в Ереване, тем более, что в то самое время, когда в Ереване кипели страсти, у нее были свои детские заботы: надо было привыкать к мачехе, к новой квартире и новым, московским, подругам.

А привезли ее в большую коммуналку, которая находилась в доме номер восемь по Садово-Каретной улице. Как она говорит, это был дом, комнаты в котором сдавались внаем. И Завгородние поселились в одной из таких комнат в квартире 61.

«Там был длинный коридор с комнатами, и мы жили в одной из них. Я очень хорошо, в деталях помню, как выглядела эта комната, где в углу стояла кроватка, в которой я спала», – вспоминала мама. К сожалению, она не смогла описать как именно выглядела комната. Наверно, она могла восстановить в памяти обстановку этой комнаты, внутренним взором видела обои на стенах, но рассказать об этом не могла.

Евгения – Женя – оказалась доброй женщиной, с удовольствием ухаживавшей за своей падчерицей. Она накупила маленькой Рите красивых платьев и игрушек, развлекала ее, создавала для девочки домашний уют. А поскольку Рита была послушным и веселым ребенком, проблем с ней особенных и не было.

Прошло совсем немного времени, как в Москву за дочерью приехала Роза. Начались сложные переговоры. Сначала бывший муж и его новая жена стали «давить на жалость».

– Смотри, – говорили они, – у тебя двое детей, Рита и Феликс, а у нас нет ни одного. Будет только справедливо, если ты оставишь нам Риту. Ведь тогда у тебя будет один ребенок, и у нас один. Во-вторых, одинокой женщине в наше время так трудно растить двоих, а так – тебе облегчение, а нам радость.

Когда Роза не согласилась, ей стали угрожать. Я, конечно, не знаю, насколько серьезными были угрозы, но поскольку Александр Никитич работал в КГБ, могло случиться, что угодно. И Роза вынужденно согласилась. Ее шестилетняя дочка осталась в Москве – с отцом и мачехой.

Это было весной 1941 года.


На фото: Маленькая Рита с игрушками. Москва.

В той коммуналке Завгородние прожили совсем недолго.

«Мой отец был гебешником и пользовался какими-то своими привилегиями. – рассказывала мама, – Не могу сказать, какими, но я помню эту атмосферу привилегий. А так как в те годы гебешники вычищали всех приличных людей, то вскоре мы переехали в профессорскую квартиру на Садово-Каретной улице. Это была большая квартира, с прекрасной библиотекой, замечательным письменным столом в кабинете профессора»…

Но и там они жили недолго.

«Мы часто переезжали, и это все были дома репрессированных. Квартиры были одна лучше другой, и нас оттуда вскоре изгоняли. Мой отец, конечно, не был никаким начальником, он был пешкой, исполнителем. Это единственное, что его извиняет».


На фото: Рита с отцом и мачехой. Москва.

* * *

Мама рассказывает о своем детстве, полулежа на подушках. Выглядит она плохо: исхудавшей, какой-то истончавшей и беспомощной. Такой я свою маму не видел никогда. Ее диагноз – рак в последней стадии – не оставлял никаких надежд. Она понимала, что выздороветь ей не суждено, а я через пару недель уеду в Ереван, и, наверно, это наше последнее общение. Это, конечно, очень цинично звучит, но понимал это и я.

Каждый день я садился у ее постели и просил рассказать о детстве. Кое-что я, конечно, уже давно знал, но мама вспоминала это время с удовольствием, а я слушал, запоминая и даже записывая ее слова.

Это продолжалось пять дней. Но с каждым днем мама уставала все раньше, а ее рассказы становились короче, фразы отрывистыми, словарь беднее и менее выразительным. Я готов был слушать и дальше, но к шестому дню наступил момент, когда рассказ перестал быть связным, превратившись в короткие, часто односложные, ответы на мои вопросы.

И я понял, что на этом придется ставить точку. И сейчас я просто пересказываю то, что узнал от мамы в те пять августовских дней.


ЭВАКУАЦИЯ

В сентябре 1941 года мама пошла в школу. Но проучиться ей пришлось недолго – прошла всего пара месяцев, и Евгению вместе с падчерицей отправили в эвакуацию.

Но Евгения была не одна.

«Их было трое – три сестры. Моя мачеха была младшей».

Старшую из трех сестер звали Роза (как много в маминой родне женщин по имени Роза), среднюю – София, Софа, а младшую – Евгения. Женя. Я ее помню как строгую женщину, любившую золотые украшения – кольца, перстни, цепочки… Кажется, золотой была тонкая изящная оправа ее очков». Как рассказывала мама, они были из большой семьи венгерских евреев, перебравшихся в Москву в первые годы советской власти.

«У них было шесть или семь детей, – вспоминала мама, – старшие родились еще в Венгрии, а младший уже в Москве, после смерти отца, которого убили, когда они скитались по Украине. Центром этой семьи была бабушка, мать Евгении, которую звали Роза (снова Роза!). Все крутилось вокруг нее, она каким-то образом ухитрялась управлять всей этой оравой детей, зарабатывать на жизнь и поднимать семью».

В эвакуацию отправились три сестры – и с ними шестеро детей. Трое было у старшей – Розы. Два мальчика – у средней сестры Софы, и неродная Рита у младшей, Евгении.

«Мы оправились в эвакуацию в теплушке. Это был такой грузовой вагон, на дно которой набросали солому. И в этом коровнике мы доехали до Казани. Там мы переплывали Волгу на пароме, когда нас начали бомбить. Паром рядом с нашим разбомбили, люди прыгали в воду… Это был ужас! Если бы мы оказались там, мы бы не выжили. Но наш паром каким-то образом причалил к берегу, и мы спаслись».

«Потом нас везли на санях в какую-то глушь. Это был то ли Узбекистан, то ли Казахстан. Мы там зимовали, и я помню верблюдов на снегу».

Насколько я понимаю, это был северный Казахстан. Трех сестер с детьми поселили в какой-то деревне, которая, скорее, была русским поселением, чем полукочевым казахским аулом: «Избы там были. Как войдешь, сразу видишь печку в центре избы. Она обогревает всю избу и делит ее на четыре части – как бы три комнаты и сени».

Так, табор из трех женщин и шестерых детей осел в этой неизвестной деревне. Работы там не было. Не было и еды.

«Как мы там питались, чем питались… Бог знает! Я сейчас не могу вспомнить, как они добывали пропитание и что мы там ели. Несчастные бабы – моя мачеха и две ее сестры», – вздыхала мама. – изворачивались как могли, кормились чем придется…»

«Сейчас, когда в доме не хватает хлеба, начинается паника. А тогда был сплошной ужас. Помню, мачеха и ее сестры были рукодельинцами и взяли с собой несколько мотков ниток мулине. Там, в эвакуации, они меняли эти нитки на съестное».

На севере Казахстана они прожили немногим больше года. Как-то раз к средней сестре Евгении – Софе – с фронта приехал муж, Сергей Филиппыч. Ему дали отпуск на десять суток, но он так долго добирался до деревни, затерянной в степях Казахстана, что смог побыть с женой всего одну ночь. И она забеременела.

Прошло около полугода, и на мужа пришла похоронка. Софа поплакала, погоревала, вместе с ней поплакали и ее сестры, а потом стали решать, как жить дальше. Софе уже приходилось довольно тяжело с двумя детьми, а тут еще третий… Будь Сергей Филлипыч жив-здоров, можно было бы на что-то надеяться. А так… И сестры решили вытравить плод, хотя и беременность была уже на довольно позднем сроке.

Сестры решили действовать по-старинке. Сварили на керосинке йод с мылом – простым, хозяйственным. Впрыснули… И бедняжка Софа умерла.

Роза и Евгения остались вдвоем воспитывать шестерых детей. Но так как у Розы уже были трое, мальчиков Софы – Эдика и Андрея взяла Евгения.

Прошла еще пара месяцев, и выяснилось, что Сергей Филиппович жив. Случилась какая-то ошибка, и похоронка пришла на вполне живого человека.

* * *

Но все в этом мире заканчивается. Закончилась и эвакуация. Сестры вернулись в Москву, причем Евгения – с тремя детьми.

«Мы вернулись в квартиру профессора на Садово-Каретной, – рассказывала мама, – и некоторое время там жили. Андрея и Эдика усыновили, и мой папочка здорово на этом выиграл, так как у него оказалось уже четверо детей, и его не взяли на фронт. Мало того, он получал какое-то пособие на детей, и когда я подросла, меня часто посылали за пайком».

Вернувшийся с фронта Сергей Филиппович стал работать директором магазина рыбы в районе Белорусского вокзала и помогал воспитывать сыновей. Как мог – присылал продукты, деньги…

Но маленькая Рита вернулась из эвакуации в очень плохом состоянии. От недоедания она исхудала, а от связанного с этим авитаминоза и недостатка кальция, у нее не выросли коренные зубы, после того как выпали молочные. Восьмилетняя девочка была на грани истощения.

И тогда отец с мачехой решили отправить Риту к маме в Ереван. Посадили на поезд, поручив заботу о ней возвращавшейся на родину группе молодых армянских композиторов… Поезд шел восемь суток. Один из этих композиторов – Александр Арутюнян – всю жизнь потом называл Риту «моя маленькая грелка», так как всю дорогу они спали на одной полке, согревая друг друга. Так мама снова оказалась на родине.

Продолжение следует. Завтра вы сможете прочитать о жизни в Ереване и Карабахе.
50

Подростковое чтение - Джек Лондон

Нет, не потому подростковое, что я не ценю Джека Лондона как писателя, а просто потому, что читал его, будучи подростком.

Сегодня мне вспомнился -- без какой-либо причины -- пассаж из рассказа Джека Лондона "Ночь на Гобото":

"Гобото живет в мрачной, удушливой и зловещей атмосфере, и, хоть это совсем маленький островок, здесь зафиксировано больше случаев острого алкоголизма, чем в любой другой точке земли. На Гувуту (Соломоновы острова) говорят, что там пьют даже в промежутках между выпивками. На Гобото этого не оспаривают. Но, между прочим, замечают, что в истории Гобото о таких промежутках ничего не известно".

Хотя, кажется, причина все же есть -- вечер пятницы, как-никак. Самое время немного выпить.

Найдя это высказывание, я обнаружил в том же рассказе "свод жизненных правил", которые один из игроков в азартную карточную игру должен был повторять каждое утро, если бы проиграл. Вот этот свод:

"Я должен раз и навсегда запомнить, что каждый человек достоин уважения, если только он не считает себя лучше других".

"Как бы я ни был пьян, я должен оставаться джентльменом. Джентльмен - это человек, который всегда вежлив. Примечание: лучше не напиваться пьяным".

"Играя с мужчинами в мужскую игру, я должен вести себя, как мужчина".

"Крепкое словцо, вовремя и к месту сказанное, облегчает душу. Частая ругань лишает ругательство смысла. Примечание: ругань не сделает карты хорошими, а ветер - попутным".

"Мужчине не разрешается забывать, что он мужчина".

А как закончилась карточная игра, и почему вдруг возник такой свод правил я вам не скажу. Читайте Джека Лондона -- рассказ "Ночь на Гобото" -- здесь.
50

Детский парковый китч

Я пошел в ереванский парк "Ахтанак", примерно зная, что меня там ожидает.  А ожидал меня там обычный постсоветский детский парк развлечений. В разных столицах экс-республик СССР мне довелось видеть самые разнообразные парки -- и этот отнюдь не худший. 

Но и при том, что на фоне других парков этот выгляди довольно прилично, все равно его наполняют аляповатые, неестественно яркие китчевые карусели, качели, паравозики и разные другие аттракционы, способные, кажется, испортить детский вкус на веки вечные. Они вызывают у меня двойственное чувство.

С одной стороны, я понимаю, что парк все еще жив, благодаря именно этим аттракционам. Это -- прямые, зримые и осязаемые инвестиции, без которых парк захирел бы и постепенно пришел бы в полное запустение. А так он выглядит даже чище и аккуратнее, чем в последние советские годы.  Но с другой стороны,

Боже мой, какая безвкусица... 

 

Collapse )
50

Ошские события -- рассказ очевидца

Получил письмо от друга, живущего в Оше и оказавшегося в центре событий. Он попросил не называть своего имени, но согласился с тем, чтобы я поставил в своем блоге описание того, что с ним случилось.

Я не со всем согласен в его оценках, но, мне кажется, это не очень важно. Важнее то, что это -- рассказ от первого лица, что писал это человек, сам переживший все это.

Фотографии сделал другой журналист -- тоже ошский и тоже попросивший не называть себя.



Доброе утро!

Начиная с утра 11-июня банальные приветствия и ответы “доброе утро”, “как дела”, “нормально” приобрели для нас совершенно другой смысл. Я уже не мог автоматически отвечать, что “нормально”. Только сейчас находясь в относительной безопасности в Бишкеке, до меня дошло, что мы пережили и как мы чудом остались ...

10 июня меня пригласил в чайхану мой друг, у него после двух дочерей родился долгожданный сын. У меня было какое-то плохое предчувствие.

Но, все равно в 19.30 вечера я уже был в чайхане. В 21.30 на мобильный телефон моему другу позвонили и сказали, что по улице Кыргызстана идет массовая драка между кыргызской и узбекской молодежью, никто не мог точно сказать примерно, сколько людей вовлечены в драку. Но стало тревожно, потому что я сразу понял, что это не банальная молодежная драка, а нечто большее.

Мы хотели разойтись по домам. Но, некоторые из друзей уговорили нас остаться в чайхане, успокоив, что все нормально и ситуация под контролем. В 23.30 драка была уже около нашей чайханы, что недалеко от гостиницы “Алай”.

Чайханщик моментально закрыл ворота, выключил свет, и запретил нам выходить за ворота. Мы прождали в чайхане где-то минут 15-20, пытались уехать на машине, но у нас была одна машина, а было нас человек восемь. Мы бы не поместились. Тогда мы решили подождать. Но, какое-то шестое чувство подсказывало, что все только началось...

Collapse )
50

Перевод с русского на армянский

Это отголосок, так сказать, записки на полях конкурса любительских русско-армянских переводов, объявленного моим другом и френдом dabavog .


Вы, наверно, удивитесь, узнав, что этот очень любительский текст стал результатом одного из самых первых в истории переводов с русского на армянский.

Нет, нет, я не собираюсь уводить вас в глубь веков и рассказывать о манускриптах и инкунабулах. Дело было всего-то навсего в начале шестидесятых годов прошлого века, и все, рассказанное здесь, происходило в небольшом двухэтажном здании возле площади Абовяна в Ереване. Говоря местным языком, на «Плани глух».

Тут вы, конечно, удивитесь, потому что к тому времени количество переводов с русского на армянский исчислялось тысячами. Или десятками тысяч. Ну, а если добавить любительские переводы, то, наверно, можно с уверенностью говорить о сотнях тысяч или даже миллионах.

Но я настаиваю на том, что это был один из самых первых текстов, переведенных с русского на армянский, так какс делан он был… компьютером. Или, как тогда было принято говорить, ЭВМ, то есть электронно-вычислительной машиной. Называлась она «Гарни» и была предназначена как раз для переводов с русского на армянский.

Collapse )
50

Молокане в Армении

Часть четвертая.

Здесь я расскажу о том, как мы нашли родственников американских молокан (о них написано в третьей части), а также о том, как, где и, главное, почему фиолетовские крестьяне прячут свои телевизоры. 

Первая часть рассказа о молоканах -- здесь

Вторая -- здесь

Третья -- здесь.


(Фото Рубена Мангасаряна. Рассказ о коне по кличке Мальчик и его хозяевах -- под катом. И там есть еще несколько прекрасных фотографий Рубена)


Collapse )
50

Портреты

Эгине Абраамян



Эгине Абраамян почти сто лет. 

Она живет одна в небольшой квартире в "Доме художников" в центре Еревана. Ее квартира -- на последнем этаже, а это значит, что она из дому не выходит. 

Ее знают почти все армянские художники. Ведь она много десятилетий преподавала рисунок в Художественном институте.

У Эгине прекрасная память. Достаточно было мне назвать одного-двух художников моего поколения, как она немедленно рассказала, кто из них учился у нее, кто был хорошим студентом, а кто плохим. А ведь учились мы тридцать-тридцать пять лет назад. 

Но пришли мы к ней не для того, чтобы говорить об искусстве. Мы пришли послушать и записать ее рассказ о том, как ей удалось спастись во время геноцида. 

Эгине Абраамян рассказывала о своей семье. О том, как они жили в Карсе, как ее папа ушел и "сдался в плен туркам" в Эрзеруме, как ее дедушка был священником церкви Аракелоц, и как они с тетей и двоюродным дядей бежали через "волосяной мост". Он назывался так, потому что держался на волоске. 

Конечно, ведь в 1915 году Эгине была совсем девочкой, и ее воспоминания должны были быть детскими. Было немного странно слышать, как почти столетняя женщина вспоминала страшные эпизоды из детства: 

"... вдруг один [мужчина] пришел, высокий, хочет меня забрать. А я ногой топнула, говорю: «Я буду здесь стоять»! Он увидел, что я сопротивляюсь, взял меня в охапку и побежал дальше по дороге. Там стояли пустые казармы. Мы влезли в окно. Он меня вбросил через разбитое окно и ушел. Я смотрю: большая комната. В каждом углу группа [людей]. Окровавленные, грязными тряпками обмотанные… Я шла, осматриваясь, и постепенно нашла своих. Бабушки не было… Тетя… рука была у тети ранена.

Двоюродный брат моего отца – тоже рука [ранена]. Сидел так… пуля взывная… руку совсем [разворотило]. Все фаланги… вышли… и рука прямо до пола дошла… Наверно, удлинились пальцы… Все были в таком состоянии… Кто ранен, а кого не было. Не было, и все".

В ее воспоминаниях были тетя, дедушка, бабушка, соседская собака, куклы и книжки... И огромная трагедия. 

Я не впервые встречался с человеком, выжившим после резни 1915 года. Но, видимо, сейчас я сам иначе отнесся к ее рассказу. И меня на самом деле потрясло, что все в этом рассказе было конкретным, близким, "домашним". И от этого, наверно, еще более страшным. 

"Когда турки взяли город... Заходили по домам, забирали всех: женщин, мужчин... Мужчин убивали -- молодых.... Приехал сын брата моего дедушки (Эгине не может сразу перевести с армянского "двоюродный брат отца") из Кисловодска. Они туда переехали, когда бежали в первый раз, чтобы найти комнату и перевезти туда детей. И попал в плен. Его взяли... Несколько дней у них остался... От волнения он поседел. Турки проверяли, освобождали стариков. Смотрят, у него совсем седая голова... И отпустили. И нашего родственника тоже отпустили. А их когда отпускали -- раздевали. Что делать? Раздетым идти невозможно...

Там где их арестовали, был какой-то завод. Нитки там были. И они обмотали нитками все тело. Мы их не видели, потому что не пускали [детей]. Мы в заднйе комнате сидели, и даже во двор маленький не выходили..."

Дедушка увидел, что в городе уже невозможно оставаться. И тети тоже [этоувидели]. И нас устроил в американский детдом (...)

В детдоме тоже невесело было... Потом перевели нас в Гюмри, потому что взрослых всех взяли в Америку. Для работы. Нас осталось трое. Было пятеро [детей]. Одна [сестра] умерла, и брат мой младший, двоюродный, тоже умер... С бабушкой. Бабушке когда попала пуля в висок, у нее на руках был этот мальчик. Они вместе... вдвоем падали. И тоже он после этого долго не жил".

Она рассказывала все это старческим дрожащим голосом, сидя за покрытым клеенкой столом, сложив перед собой руки. А за окном громно звучала праздничная музыка.

Ереван справлял "День города".