?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Share Next Entry
Записки из больницы. Пока не забыл
50
markgrigorian
В палате, куда меня перевели из реанимации, нас было шестеро. Мы лежали, подсоединенные к мониторам, на которых высвечивались кардиограмма, давление, ритм дыхания и ритм седцебиений. Инфарктники, вроде меня, были подсоединены еще и к небольшому
устройству, которое передавало все эти данные через Wi-Fi на центральный монитор.

Двое из шестерых вели между собой борьбу за лидерство. Один из них – мужичок лет 55-60 – маленький, одноногий, плюгавенький, плешивый, похожий на старика из «Сказки о рыбаке и рыбке», как его изображали в 50-60-х годах. Разве что бородка у него поменьше и лучше подстрижена. Звали его Дэвид.

Вечером, когда ушли посетители, а медсестры стали обносить сердечников лекарствами и снова измерять им – то есть, нам – давление, Дэвид оживился. Он сел, положил поперек кровати костыль (так в фильмах кладут на колени автомат) и вдруг, потрясая кулачком, страстно заговорил:

– Я – белый англичанин! У нас в анкетах пишут: «кто вы – белый, азиат, черный, белый британец, белый из другой страны…» Я ни один из них! Я белый англичанин, настоящий урожденный кокни!»

Сделав это заявление, он  победно посмотрел вокруг.

– И я белый англичанин, настоящий кокни, – раздался скрипучий голос из угла палаты.

На кровати с высоко поднятой спинкой вальяжно полулежал шестидесятипятилетний основательный мужчина, похожий на портрет русского помещика второй половины XIX века, полноватый, с пышной полуседой шевелюрой, длинными бакенбардами и бритым подбородком. Бакенбарды оставляли впечатление неопрятности, бесцветные, несколько навыкате глава невыразительно выглядывали из-под седоватых кустистых бровей.

Создавалось впечатление, что он сидит в глубоком кресле, обернув ноги пледом. Рядом стояла суковатая палка. Ему бы еще трубку с длинным чубуком, и Серов вполне мог бы писать с него портрет провинциального русского помещика – эдакого бездельника, единственным занятием которого является охота. В России его, наверно, его имя было бы Иван, а тут, естественно, Джон.

– Подожди, – оборвал Джона одноногий агитатор. – Ты думаешь, мы почему так плохо живем? Кто виноват? Уж не мы с тобой точно! А знаешь, кто? Да лейбористы же! И либдемы – либеральные демократы! Продают нашу родину Европе, а мы остаемся ни с чем!

Тут стало ясно, что наш сосед по палате – сторонник UKIP – United Kingdom Independence Party – популистской правой партии, ратующей за выход из Евросоюза, ужесточение иммиграционной политики и выступающей против вхождения Великобритании в зону Евро.

– Во всем виновата их неправильная политика! – продолжал Дэвид, как бы борясь с невидимым Голиафом. – Они дерут с нас огромные налоги, на которые потом покупают нефть и газ в Европе. Зачем нам их энергия? Надо было построить несколько дюжин электростанций вдоль побережья Франции и продавать им энергию, вместо того, чтобы покупать у них нефть.

Логика была совершенно убийственной – никто ему не возражал.

Возникла долгая пауза, которую из угла палаты прервал Джон:

– Я родился кокни и умру кокни, – гордо проскрипел он. – Я родился в 1945 году в Степни и жил в Милуолле. Потом мы переехали, но я никогда не жил вне Лондона.

Говорил он это медленно, размеренно, с подчеркнутым чувством собственного достоинства, при этом интонации у него были, как у американского киногероя из фильма о Диком Западе, дорогах, салунах и страстях настоящих мужчин.

Но Дэвид не мог так просто допустить, чтобы всеобщее внимание кардиологической палаты перешло к другому, особенно после такой страстной политической речи.

– А ты знаешь про рифмованную речь кокни? – запальчиво спросил он лежащего в углу Джона.

– Конечно, знаю! – полупрезрительно ответил он.

Про рифмованный сленг кокни знаю даже я. Суть появившейся в середине XIX века речевой особенности восточной части Лондона заключается в том, что какое-либо слово заменяется парой слов рифмующихся с ним, потом одно из них выбрасывается, а второе заменяет исходное слово.

Например, к слову telephone подбирается рифма dog-and-bone (собака и кость). Потом рифмующееся bone выбрасывается, а телефон заменяется на оставшееся dog. Таким образом, желая сказать «мой телефон звонит», уважающий себя кокни скажет me dog’s callin’, что для непосвященного будет значить «моя собака зовет».

– Если знаешь, – продолжал Дэвид, то скажи, что значит trouble?

– Пааадумаешь, – проскрипел помещик-Джон, – trouble значит «жена». Wife – trouble and strife (Жена – раздор и беда). А вот ты знаешь, что значит plates (тарелки)?

– Это ноги. Feet – plates of meat (Ноги – тарелки с мясом), зачастил Дэвид.

– А знаешь, что после 1942 года в Лондоне не родился ни один кокни? – видимо, исчерпав свои знания в области рифмованного сленга, переменил тему Джон.

– Как это?

– А вот так: в 1942 году колокола церкви Сен-Мари-ле-Боу на Монтегю-стрит перестали звонить, когда эта церковь перешла к ИРА (Ирландской республиканской армии). А когда колокола Сен-Мари-ле-Боу не звонят, то и кокни не рождаются!

Дэвид подавленно замолчал. Сказать ему было нечего, более того, казалось, реплика Джона задела самые глубины его национальной идентичности.

На самом же деле, все было не совсем так, как рассказывал Джон.

В Лондоне принято считать, что если говорить с географической точки зрения, то кокни – это уроженцы центральной и восточной части Лондона, точнее, тех мест, где можно слышать звон колоколов церкви Сен-Мари-ле-Боу, находящейся, однако, не на Монтегю-стрит, как полагает мой бывший сосед по больничной палате, а на Боу-стрит, недалеко от собора святого Павла в лондонском Сити.

ИРА, конечно, никогда не владела церковью (и не могла владеть, поскольку это все-таки не религиозная организация). Однако были два периода, когда колокола Сен-Мари-ле-Боу молчали. И первый продлился с 1666 года, когда во время Лондонского пожара сгорели и церковь, и колокола. Вскоре, однако, церковь отстроили заново по проекту знаменитого архитектора Кристофера Рена, автора, в том числе, собора святого Павла, королевского и епископского дворцов в Винчестере, «Лондонского монумента» и «Мальборо-хауса» на Пэлл-Мэлл.

В 1680 году было завершено строительство колокольни и, таким образом, колокола на Сен-Мари-ле-Боу снова стали слышны, и в округе снова стали рождаться полноценные лондонские кокни.

В 1926 году Би-би-си записала звон этих колоколов и предваряла ими свои англоязычные программы до начала 40-х годов. В заставках к некоторым программам запись звучит по сей день.

Но колокола снова замолчали 13 июня 1940 года, когда Британия готовилась отразить нацистское нападение. В 1941 году во время одного из воздушных налетов на столицу, церковь была разбомблена. Восстановили ее лишь к 1961 году, а освятили и того позднее – в 1964 году.

Так что прав был мой сосед по палате – если подходить формально, то кокни не рождались с 1940 по 1961 год. И уж, конечно, «урожденные кокни» Дэвид и Джон по этим самым формальным показателям как раз не могут считаться таковыми.

Но разве это важно?

  • 1
Только позитив! У меня еще остались две коротенькие истории -- про чернокожего проповедника и "начальника ЖЭКа".

Я в предвкушении ))

Они очень коротенькие. И я их, конечно, запишу.

  • 1