Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Продолжение эссе о Ереване

Вот и очередная главка. Эссе постепенно вырастает в книгу. Двигается медленно, но упорно и настойчиво.  


В поисках прошлого

ссылки на предыдущие части: 

Пришествие
Еще одно пришествие
Ереван, который увидел Таманян
Город, каким его мог увидеть архитектор
Райский город-сад
Райский город-сад. Продолжение
Четыре измерения архитектуры
Архитектурная мифология Еревана
Третье измерение генплана Таманяна, или столкновение с реальностью
Семейная история
Споры о социалистической архитектуре Армении
Три непохожих портрета
Народный дом, он же оперный театр
Народный дом, он же оперный театр. Продолжение
Как в генплан Еревана вторглось четвертое измерение – время
Главка-отступление: О взаимоотношениях архитектуры и власти. Или архитекторы«номер один» и «номер два»

(Все вместе можно прочитать по тэгу "Эссе")



Невозможность имперского города-сада



Осенний визит 1937 года Микояна должен был положить начало новому этапу в жизни Армении, который можно назвать восстановлением после разгрома. Ведь к приезду Микояна в Ереван правительство Армянской социалистической республики было репрессировано почти в полном составе. Если же говорить о партийном руководстве, то оно менялось довольно часто.

В документальном фильме ереванского журналиста Артема Ерканяна об Арутинове приведены такие цифры: за 16 лет – с 1921 по 1937 – компартию Армении возглавляло 13 человек. Шестеро из них были расстреляны или убиты. И это только первые лица.

Но «врагами народа» оказывались не только лидеры. НКВД Армении под руководством украинца Виктора Хворостяна планомерно и последовательно громил республику. Москва спускала планы по количеству разоблаченных врагов народа и требовала их выполнения. В итоге, в списки антинародных элементов попали десятки тысяч людей – от рабочих и крестьян до выдающихся поэтов, писателей, художников.

И приехав в Ереван, 37-летний Арутинов обнаружил, что республика практически обезглавлена – руководители, да и вообще, люди, обладавшие каким-либо опытом руководства, в большинстве своем были либо расстреляны, либо арестованы. И он стал набирать команду лидеров из своих сверстников. В эту команду попал и мой дед, в 37 лет ставший главным архитектором Еревана.

На этом посту он проработал 14 лет, в том числе, четыре года войны. Он стал вторым в истории Еревана главным архитектором после Никогайоса Буниатяна. Но – продолжая тему «номеров вторых» – оба они не были единоличными лидерами и авторитарными руководителями. Оба были, скорее, на вторых ролях. Но если для Буниатяна первым был Таманян – академик, профессионал-архитектор, чей авторитет оспаривался разве что группой конструктивистов (и то довольно непродолжительное время), то для Григоряна первым был партийный лидер Армении – Арутинов.

И в этом переходе «номера первого» от профессионала к партийному лидеру было одно из знамений времени. Сталинская партия взяла руководство страной в свои руки. Ничего больше не решалось без коммунистов – они даже брали на себя функции природы, определяя, когда сеять и когда собирать урожай.

Известно, что Арутинов, особенно в довоенные годы, плохо относился к генплану Таманяна. Причем он, скорее всего, и не отдавал себе отчета в том, что это отношение диктовалось временем, наступившей эпохой сталинизма. Тем более, что ему нужно было решать конкретные вопросы, связанные с жизнеобеспечением Еревана.

Его не устраивало, что, по Таманяну, в городе должны были быть узкие улицы, слишком мелкие кварталы, следовательно, в городе получалось много перекрестков. И если в начале двадцатых годов это было несущественным, то к концу тридцатых, когда в Ереване уже было немало автомобилей, это начинало сказываться. Немаловажной была и проблема обороны Еревана, ставшего к тому времени пограничным городом.

«… Г.А. Арутюнян, – вспоминал мой дед, – в ряде вопросов не соглашался с генеральным планом города по Таманяну. Особенно в первый период деятельности он крайне отрицательно относился как к плану, так и к осуществленному по нему строительству. Но с течением времени, постепенно, он стал убеждаться, что в плане города много полезного, нужного, и его отрицательное отношение стало сменяться компромиссным подходом, и, в конце концов, – признанием заслуг мастера. Однако и после он оставался непримирим к недостаткам транспортного значения. Его не удовлетворяли мелкие кварталы центра, частые пересечения улиц. Он не принимал идею Северного проспекта, без нужды членящего и без того мелкие кварталы центральной части города».

На самом же деле, сталинской эпохе не нужен был город-сад, символизирующий потерянные территории. Ереван к тому времени уже не воспринимался как центр армянства, Армении, независимости которой ждали более шестисот лет, а лишь как одна из столиц союзных республик, социалистический город, находящийся где-то далеко от центра, на периферии большой страны.

Следовательно, в архитектуре и градостроительстве должны были утверждаться не полуутопические идеи равенства всех людей, а преимущества СССР перед странами капиталистического окружения, величие советской империи. Стилем новой эпохи стал сталинский ампир, внешне воспринявший идеи неоклассицизма, отразившиеся в творчестве Таманяна.

Эта архитектура не была тоталитарной, как ее характеризует профессор Карен Бальян. Не тоталитаризм 30-80-х годов искал формы, наиболее точно выражающие его сущность, а империя. Причем Советский Союз 30-50-х годов был империей, основанной на идеологии – сначала на большевистской, а потом на эклектической смеси национализма и ленинизма.

И согласно этой идеологии, СССР был страной, знаменующей собой конец истории. Ведь весь мир неизбежно должен был прийти к социализму, которого Советский Союз уже достиг. Ну, если не достиг, то, во всяком случае, уверенно шагал к нему в полном соответствии с предсказаниями классиков марксизма-ленинизма-сталинизма.

Было еще одно важное обстоятельство. Граница с Турцией, раньше казавшаяся символической, потому что армянам за ней виделась будущая Армения, а большевикам-ленинцам – будущая страна победившего пролетариата, к концу тридцатых годов «затвердела» и стала границей с врагом. Следовательно, ее нужно было укреплять, разъединяя Советскую Армению и капиталистическую Турцию, которая, к тому же, готовилась к войне с СССР, сосредотачивая на границе войска.

И к лету 1942 года на советско-турецкой границе скопилось около 750 тысяч турецких военных. Направление главного удара было не в Армении, а в районе Батуми, по берегу Черного моря. Для противодействия возможному нападению Советский Союз был вынужден держать на границе с Турцией 26 дивизий. И так было до ноября 1942 года, когда советские войска взяли Сталинград, а союзники высадились на севере Африки. После этого участие Турции в войне на стороне проигрывавшей нацистской Германии даже не обсуждалось. Были попытки уговорить Турцию вступить в войну на стороне союзников, и она даже формально объявила войну Германии 23 февраля 1945 года, но в военных действиях участия не принимала.

Несмотря на то, что Турция в войну не вступила, ереванские улицы, подготовленные к войне, построенные или расширенные и приспособленные для передвижения войск, напряженно работали.

«К началу Отечественной войны сквозная трасса через город была полностью осуществлена. – писал мой дед в воспоминаниях, посвященных Григорию Арутинову, – Когда наша страна получала по Ленд-лизу автогрузовики «Студебеккеры», «Доджи», «Форды», то они шли к нам через Иран и двигались в пределах Еревана по описанным улицам со скоростью не менее 60 километров в час (…) В определенные периоды 1942-45 годов эти машины шли через город сутками, почти непрерывно».
Tags: Ереван, эссе
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments