Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Category:

Новогодний рассказ о джазе

«Джаз – это скучно. Это музыка, которую трудно понимать. Так трудно, что иногда кажется, что ее не понимают сами музыканты».

Да, именно так я и думал в первой половине семидесятых, когда еще только начиналось мое подростковое увлечение современной музыкой. И действительно, это были годы, когда в мой мир начали входить Beatles, Rolling Stones, Animals… Мы с друзьями записывали их песни на бобинные магнитофоны, обменивались этими записями. Они частенько бывали низкокачественными, так как были сделаны с заезженных дисков, а потом перезаписывались бесчисленное количество раз. А еще – магнитофоны, бывало, рвали пленки, и тогда мы склеивали их лаком для ногтей, что, как понимаете, не улучшало качество записи.

Если рассуждать о музыке английских рок-групп с точки зрения ереванского подростка, то, конечно, красивые простые мелодии шестидесятых и первой половины семидесятых, непривычный и «ненашенский» звук электрогитар были куда притягательнее музыкальных изысков американского джаза.

Кроме того, не будем забывать, что для советской пропаганды джаз был, главным образом, «музыкой протеста североамериканских рабов», а рок – «буржуазными изысками загнивающего Запада». Конечно, в таком оформлении «изыски» куда привлекательней «протеста».

В старших классах школы до нас стал добираться тяжелый рок. Deep Purple, Led Zeppelin, Uriah Heep, The Who… Конечно, нам, 15-16-летним подросткам, было приятно, собравшись на вечеринку в отсутствие родителей, обжиматься под оглушительный тяжелый рок. По такому случаю обязательно тушился верхний свет, юноши закуривали и начинались танцы в прокуренной темноте.

“Зепповский” Since I’ve Been Lovin’ You и «Хиповский» (производное от Uriah Heep) July Morning были вне конкуренции. Композиции были достаточно длинными, а ритм позволял, медленно переминаясь с ноги на ногу, ощутить где-то в области желудка грудь партнерши и даже, если хватит темноты и смелости, влажно поцеловать за ушком.

Джаз в качестве конкурента даже не рассматривался. Сама мысль о том, что можно обжиматься под «музыку протеста североамериканских рабов» казалась невозможной. А вот под «буржуазные изыски…» Ну, вы понимаете.

Помню, как я был разочарован, когда впервые услышал When The Saints Go Marchin’ In в исполнении Луи Армстронга. Новоорлеанский диксиленд звучал непривычно, ритм был рваным и не очень понятным, а звучание странным и необычным.

Джаз ворвался в мою жизнь буквально с окончанием школы и поступлением в университет. Даже не помню, кто был раньше: Арт Тэйтум, Эрролл Гарнер, Элла Фитцджеральд или тот же Луи Армстронг. Да это и не важно. Главное, что это был совершенно новый мир. Как приятно было слушать баллады Гарнера, «шикарно» покуривая купленную на стипендию сигарету и отщелкивая ритм пальцами, то есть, говоря джазовым языком, «свингуя»! Кажется, что гарднеровскую композицию Misty в авторском исполнении я до сих пор могу воспроизвести в уме – так часто и с таким удовольствием я ее слушал.
Парни, слушающие джаз и «разбирающиеся» в нем, девушкам нравились. «Понимание» джаза как бы свидетельствовало, что парень умен. Кто же иной может слушать такое!

Но тут появились две пластинки. Фирма «Мелодия» вдруг выпустила записи Эллы Фитцджеральд и Луи Армстронга. Нет, не вместе, а по отдельности. На пластинке Армстронга не было When The Saints…, зато было многое другое, в том числе Mack The Knife, Hello, Dolly! и Tiger Rag. А первая леди джаза пела Mister Paganini!

Вот тогда вдруг оказалось, что не нужно быть чрезвычайно умным, чтобы получать удовольствие от джаза! Но парни, способные в беседе блеснуть сравнением стиля Арта Тэйтума и Билла Эванса все равно были в цене.

Но вскоре на моем горизонте появился Оскар Питерсон. Случилось это благодаря моему соседу, тогда – молодому джазовому пианисту, а сейчас – «папе» современного армянского джаза, знаменитому и чрезвычайно популярному Левону Малхасяну – Малхасу.

Во второй половине семидесятых он был чрезвычайно увлечен музыкой Оскара Питерсона. И не просто увлечен. Он коллекционировал его диски, добывая их совершенно невероятными путями – ведь мы жили в Советском Союзе, куда западные пластинки попадали чрезвычайно редко, а попав, стоили больших денег.

«Питерсон выпустил свой шестьдесят четвертый диск, а у меня есть лишь пятьдесят два», – грустно говорил Малхас, когда я в очередной раз поднимался к нему попросить послушать или записать что-нибудь джазовое. В ответ на мою просьбу Малхас неизменно спрашивал: «А у тебя какая вертушка?»

«Польская», – отвечал я. «А игла?» – строго глядя на меня сквозь сигаретный дым, продолжал Малхас.

«Алмазная», – говорил я.

«Ну, смотри…» – тянул Малхас, выдавая мне очередной диск. Я, конечно, даже не пытался ставить его на проигрыватель больше одного раза. Диск аккуратно протирался специальной бархоткой, на магнитофоне устанавливался приемлемый уровень записи, и пластинка записывалась на бобинную ленту. После чего данные с обложки заносились в специальную белую тетрадь, а диск возвращался владельцу.

Понимая, как они дороги владельцу, я старался возвращать малхасовские диски сразу же.

Постепенно мой джазовый горизонт расширялся. К концу семидесятых, за чашкой кофе в ереванских кафе я уже рассуждал о би-бопе, его переходе в кул-джаз, а затем и босса-нову, о синкопах и квадратах.

В коллекции моих записей рок стал постепенно вытесняться джазом и музыкой, которую описывают как состояние, «когда хорошему человеку плохо», то есть, блюзом. Но классический рок не сдался, не думайте! Другое дело, что новые группы проходили мимо меня, потому что мои интересы были уже в другом месте.

Малхас продожал исподволь приучать меня к инструментальному джазу. Он дал мне Kind of Blue Майлса Дейвиса, а потом и редкий диск Porgy and Bess в исполнении Рэя Чарльза и Клео Лэйн. Правда, Майлс Дейвис моим кумиром не стал. Мне остались чужды его интровертные импровизации, поиски ответов на вопросы, спрятанные где-то в глубинах его личности. Собственно, не только вопросы были спрятаны, но и ответы.

А Порги и Бесс в исполнении Эллы Фицджеральд и Луи Армстронга мне нравился гораздо больше. Так что спустя некоторое время я стер запись Чарльза и Лэйн, заменив ее классическим джазовым вариантом оперы Гершвина, где замечательный эффект единства и гармонии достигался, благодаря внутреннему противопоставлению хриплого голоса Луи Армстронга, звонкого сопрано Эллы Фитцджеральд и золотого звука знаменитой трубы Армстронга.

И с тех пор я не слышал Порги и Бесс в исполнении Рея Чарльза и Клео Лэйн, хотя иногда мне хочется вспомнить и снова оценить свои ощущения тех лет. Но, представьте, это почти невозможно, потому что диск этот стал очень большой редкостью. Может, как раз потому, что интерпретация этих двух музыкантов на самом деле оказалась не очень удачной?

В 1989 году мне написали друзья из Лондона. Они хотели пригласить на какой-то джаз-фестиваль армянского музыканта и спрашивали, могу ли я кого-нибудь посоветовать. Были в письме и условия, на которых приглашался музыкант, но я их уже не помню.

Я поднялся этажом выше и позвонил в дверь Малхаса.

«Понятно. Им нужны тапер и певец, – сказал Малхас, когда я перевел ему письмо. – А давай поедем вместе? Ты споешь, а я сыграю». Я отказался и, таким образом, упустил возможность выступить на джазовом фестивале.

Отказался и Малхас. Разумеется, не из-за меня, а по каким-то своим причинам. Но, отказавшись, он помог мне связаться с Татевик Оганесян – «первой леди советского джаза». Ее предложение заинтересовало и, в конце концов она в Англию поехала. А вернувшись, рассказала, что Малхас был прав: он каким-то своим внутренним чутьем понял, что уровень этого фестиваля был, мягко говоря, не очень.

Но прошло девять лет, и я вошел уже в состав совета директоров другого – ереванского джазового фестиваля. И это повышение в моем джазовом статусе тоже произошло благодаря Малхасу, который к тому времени был уже «папой» целой когорты молодых ереванских джазменов, которых пестовал в кафе «Поплавок». Джазовые трио и квартеты поочередно выступали в «Поплавке», зарабатывали себе на жизнь, а заодно и набирали опыт и сыгранность, слушали друг друга и обменивались музыкальными идеями.

Среди молодежи выделялся очень талантливый пианист и прекрасный джазмен Ваагн Айрапетян. С ним играл прекрасный контрабасист Коля Варданян,совмещаюший игру на виолончели в симфоническом оркестре и на контрабасе – в джазе.

Но вернемся в «Поплавок». Малхас сидел за столиком в кафе, перед ним стояли рюмка водки и бокал кока-колы. Когда к нему подходили завсегдатаи, он обязательно подставлял щеку для поцелуя. «Малхас здесь работает иконой, – говорили друзья, – все входящие обязательно должны к нему приложиться». Но он работал не только иконой. К нему то и дело подсаживались люди, так или иначе связанные с организацией фестиваля, и дело двигалось.

Это был успешный фестиваль. Писать о нем здесь я не буду, так как это отдельная большая тема, да и написано об этом фестивале много. Я, конечно, могу кое-что добавить из серии, как говорится, инсайтов, вроде того, как у одной из американских участниц по дороге пропал багаж, и она вышла на сцену, завернувшись в гостиничную занавеску, но это уже не джаз.

И, конечно, для меня многое значило знакомство с приехавшим в качестве гостя на фестиваль Джорджем Авакяном – легендарным продюсером Луи Армстронга и Майлса Дейвиса.

* * *

Этот отрывок я начал писать в самом конце 2011 года в пабе, в 15 минутах ходьбы от лондонского Брикстона – района, где находится «Brixton Academy» – знаменитый зал, где выступают самые популярные рок-звезды и группы – Madonna, Rammstein, Iron Maiden, Bob Dylan, Sex Pistols…

В этом пабе нет ереванского кофе. Нет там, конечно, и Малхаса, попивающего водку с колой. Но зато в соседнем зале репетирует биг-бэнд.

И это примиряет меня с действительностью.
Tags: Армения, воспоминания, джаз
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 43 comments