Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Categories:

Собаки и кошки. Часть первая

У меня было несколько собак. С ними так или иначе связаны мое детство, отрочество и, представьте, юность. 

Одно время я был известен среди ереванских собачников (Боже, как давно это было!) Незнакомые мне ребята спрашивали: "Как зовут твою собаку"? И когда я отвечал: "Бинги", они быстро вычисляли: "Значит, тебя зовут Марк".

Я решил написать о собаках, которые у меня были. А на самом деле получился рассказ о людях, окружавших меня в детстве и в юности. 

Словом, читайте... О Билле, Бинги, Беке и снова Бинги. 

Да, чуть не забыл! Я уже дописываю рассказ о кошках (на самом деле, конечно, о людях), так что завтра будет и он, после чего цикл обретет законченность. 

Собаки

Первой собакой, появившейся в нашем доме, была болонка по кличке Билл.
 
Билл принадлежал моему дяде Феликсу, который в то время был не обремененным семьей молодым человеком, любил выпить и вообще по-еревански весело проводить жизнь. Отношения между хозяином и собакой были мужскими: скупыми, гордыми и сдержанными. Билл обожал Феликса и сопровождал его повсюду.
 
А это значит, что Билл был завсегдатаем кабачков, где Феликс любил пить вино в компании друзей-актеров и художников. Ереванские кафе и ресторанчики шестидесятых годов сейчас вспоминают как легенду, а для Билла это были «свои» места.
 
В «Артистическом» кафе на проспекте к вину подавали сосиски. И там всегда можно было встретить студентов и преподавателей театрально-художественного института и актеров находящегося неподалеку Драматического театра. То есть место было богемным, веселым и демократичным.
 
В кабачке «Санасар-Багдасар» на Каскаде фирменным блюдом была картошка. Ее подавали к пиву. Вино там тоже пили, но меньше.
 
Зато вино пили в подвальчике под названием «Гинетун» (Дом вина) на площади Азизбекова (ныне Сахарова). С этим местом ассоциировалась песенка: «Я иду в Гинетун, чтобы забыть о своей возлюбленной. Потерял я свою любовь на дороге, ведущей к «Гинетуну». На самом деле, слово «Гинетун» на западноармянском означает забегаловку, в которой подают алкоголь. В Ереване, однако, это место приобрело новый смысл.
 
Напротив «Гинетуна», в подвале здания, где располагались редакции молодежных газет, была замечательная хинкальная. Туда ходили, главным образом, журналисты. Помнится, там еще играл небольшой восточный оркестрик с зурной, доолом и аккордеоном. Все эти забегаловки объединяли три вещи: сигаретный дым, алкоголь и веселье.
 
Биллу эти места были прекрасно известны. Рискну предположить, что меньше всего он любил «Санасар-Багдасар», так как там было меньше мяса. Зато «Артистическое» считал замечательным кафе – и сосиски вкусные, и знакомых много, так что еды на полу перед Биллом всегда бывало в достатке.
 
Билл, этот маленький, не очень ухоженный самец болонки, привык к мужскому обхождению. Так, он не признавал обычных собачьих команд. Вместо полагающегося «сидеть», Феликс по-дружески говорил Биллу «сядь», и тот послушно залезал под хозяйский стул. Ну а вместо «фу» или, скажем, «нельзя», Биллу говорилось «отвали». И он, представьте себе, отваливал.
 
Мужское обхождение по кавказским понятиям – это суровая немногословность. Будь Билл человеком, он был бы флегматичным, сухим и плохо бритым мужчиной, курящим популярную тогда «Аврору». Но Билл был болонкой. Его суровость выражалась в том, что он из всего рода людского любил только Феликса. Сестру Феликса, то есть мою маму, он признавал за «свою». Всех остальных людей он ненавидел. Особенно детей, которые всегда лезут к серьезным собачьим мужчинам с глупыми ласками, норовят погладить по головке или, еще хуже, взять на руки.
 
И вот, случилось так, что Феликс решил жениться. Причем не где-нибудь, а в Одессе. А это значило, что он собрался и уехал. Пса он оставил сестре, то есть нам. Так Билл оказался в нашей семье. Первые несколько месяцев были тяжелым испытанием для всех. Особенно для нас с сестрой. Когда родители уходили, он загонял нас в комнату и не выпускал оттуда, злобно рыча и норовя покусать каждый раз, когда мы пытались открыть дверь, ведущую в коридор. Было страшно, но надо было идти в школу. А надобно сказать, что никакие ухищрения типа тех, что в фильме «Операция «Ы», с Биллом мне проходили.
 
И я по балконным перилам третьего этажа перебирался к соседям, откуда и убегал в школу. Младшая сестра оставалась в заложницах до прихода родителей. В их присутствии пес бывал милостив и снимал осаду.
 
Постепенно выяснились его пристрастия. Команда «Билл, отвали» действовала безотказно. Кроме нее он знал слово «гулять». Услышав его, Билл сдержанно радовался (кавказский мужчина не может демонстрировать своих эмоций) и бежал к двери. Странную реакцию вызывало у Билла имя нашей соседки Шаке. Услышав «Шаке» в разговоре, Билл немедленно бросался к кухонной двери, недалеко от которой стояла его миска, и начинал либо ускоренно доедать остатки своего обеда, либо усердно копать на пороге. Мы вскоре поняли, что он таким образом пытается спрятать, закопать свою миску с едой. Видимо, пес беспокоился, что Шаке покусится на косточки, которыми мама кормила его.
 
А имя Шаке звучало в нашем доме довольно часто, потому что у нас был телефон, а у Шаке телефона не было. Сама она была портнихой, и все телефонные переговоры велись из прихожей нашего дома, где и стоял желтый телефонный аппарат.
 
Но вернемся к Биллу. Имя другой нашей соседки – Сируш – вызывало у него совершенно беспричинную злобу. Он бросался к окну, из которого был виден балкон Сируш, и начинал отчаянно лаять.
 
Постепенно мы нашли общий язык. То есть я принял правила игры, которые жестким (а иногда даже жестоким) образом диктовал Билл. Правило номер один было: не трогать пса руками! Если у Билла было хорошее настроение, то он мог почесать спинку о ногу кого-либо из членов семьи. Но не дай Бог в этот момент пошевелить ногой. Укус следовал незамедлительно. Причем кусал Билл без шуток – до крови.
 
Я ходил весь искусанный, но зато привыкший к самым злым собачьим выходкам. После Билла меня не пугала даже атака стаи уличных псов, несколько раз бросавшихся на меня в темные годы начала девяностых.
 
Надобно сказать, что жили мы тогда на улице, состоящей из частных домов. Сейчас это престижный квартал Еревана под названием Айгедзор. Билл терроризировал всю – тогда еще не заасфальтированную – улицу. Когда болонка Билл гулял, соседи боялись высунуть нос из дому, потому что каждого, кто появится на улице, Билл считал своим личным врагом и поступал с неосторожным так, как следует поступать с врагами. То есть лаял на него, набрасывался с неподдельной яростью и кусал за ноги.
 
И в один из дней, когда мы, как обычно, выпустили Билла погулять… его украли! Конечно, мы обратились в милицию и, конечно, его не нашли. Больше мы о Билле не слышали.
 
Бессобачья жизнь продлилась недолго. В середине шестидесятых мой отец писал докторскую диссертацию, которую впоследствии не смог защитить из-за ввода танков в Прагу, и часто ездил в командировки в Москву. Как то раз он позвонил из Москвы и радостно сообщил, что на московском Птичьем рынке купил щенка-водолаза! И что этот щенок такой замечательный, веселый и добрый, и отец везет его в Ереван.
 
Вскоре выяснилось, что «щенок-водолаз» оказался довольно взрослым псом и элементарной дворняжкой. Причем дворняжкой довольно умной. Выяснилось, что пес прекрасно знает основные собачьи команды: и «сидеть», и «лежать», и «дай лапу», и «барьер», и несколько других. Поняв, что отца попросту надули, мы придумали диалог, который якобы состоялся на Птичьем рынке, когда отец покупал собаку.
 
– Какой замечательный щенок! (Это реплика отца, проходящего по рядам с живностью)
 
– Обижаешь! Самый лучший! (А это – продавец. Его реплика подается хриплым голосом. Подразумевается, что к губе продавца прилипла папироса «Беломор», а изо рта несет водочным перегаром)
 
– А он какой породы?
 
– А те какая нужна? (Голос хриплый. Тут можно для натуральности шмыгнуть носом и шумно вытереть его рукавом)
 
– Водолаз…
 
– А! Так это водолаз и есть! В натуре водолаз! Ты глянь на него! Самый типичный водолаз. Как воду увидит, так прям и бежит к воде. Ни за что из воды не вытащишь. Ну разве что за кусман «Докторской». А так – нееее… Вот ты кто, доктор небось?
 
– Нет, я пока кандидат. Но скоро буду доктором. А сколько вы за щенка просите? (Отец у меня человек интеллигентный и, как мы представляли, должен был быть на «вы» с продацом-забулдыгой)
 
– Ну… Доктор это хорошо… Спирта всегда хоть залейся!... Ладно, ради тебя, доктор! Давай пятак, и бери! («Пять рублей за щенка-водолаза, вот повезло!» – так думал в нашем изложении отец, засовывая руку в карман за деньгами)
 
– И на поправку! (Это продавец, увидев, что покупатель немедленно согласился, решил поднять цену).
 
Отец достает руку из кармана и дает продавцу десятку.
 
– Ну, доктор, ты молоток! Бери! Верного друга отдаю!
 
В каких-то вариантах нашего рассказал появлялась ситуация, по которой пес сбегал от очередных хозяев к забулдыге, который на следующую субботу снова продавал его.
 
Этот пес у нас не задержался. Через несколько недель мама обнаружила, что он имеет обыкновение мочиться на диван в гостиной. С псом распрощались. Его отдали одному из соседей, Карлосу, человеку весьма состоятельному. Карлос был директором продуктового магазина на Баграмяна. Много лет этот магазин был известен как «Карлоси ханут». Представляете, какие куски мяса получал бывший наш «водолаз»?!
 
Но вирус собаководства уже разъел нашу семью. И, узнав, что где-то возле института Мергеляна некая доберманша разродилась целым выводков щенят, мои смелые родители отправились за новой собакой.
 
Щенка-добермана, сучку, мы назвали Бинги. Конечно, она была названа так в честь Банги, собаки Понтия Пилата. Но поскольку у Пилата был кобель (уж не помню, по умолчанию, или у Булгакова пол собаки был назван), то наша собака получила более женственную кличку – Бинги. Вскоре из малыша с разъезжающимися огромными лапами и висящими ушами выросла статная черная псина. В Айгедзоре я стал известен как «парень с черной собакой» и местные хулиганы избегали задевать меня, когда мы выходили вместе с Бинги. Постепенно наш дом обрастал живностью. К Бинги присоединился аквариум с рыбками, а потом и черепаха, которую звали Каролина, хотя никто не представлял, какого она (или он) пола. Каждую осень Каролина пыталась впасть в спячку на зиму, забиралась под отопительные батареи, и как только мы начинали топить (а дом в Айгедзоре мы отапливали сами), она, недовольная, вылезала на свет и продолжала жить, как будто зимы вовсе и не было.
 
А зимы в Ереване холодные и снежные. И в кварталах с частными домами, где отапливать приходилось самим, напор газа к вечеру ослабевал до такой степени, что иногда в находящийся в подвале котел газ вообще не поступал. И это было самым опасным, потому что когда ночью напор усиливался, газ, не сгорая, поступал в подвал и дом мог просто взорваться – даже от искры, когда включаешь свет.
 
Мы с сестрой знали всю технику безопасности назубок. И как-то поздно вечером или ночью, когда мы с собакой были в доме одни, Бинги страшным лаем разбудила меня. У меня жутко болела голова, и я попытался оттолкнуть собаку и заставить ее замолчать. Тогда она вскочила на мою постель и стала царапать одеяло, что было строжайшим табу. Я окончательно проснулся и понял, что пахнет газом. Не зажигая света, спустился в подвал и, стараясь не дышать, вырубил газ. Потом выбежал и открыл настежь входную дверь. Думаю, в ту ночь Бинги спасла мне жизнь.
 
А когда я учился в седьмом классе, Бинги забеременела. Совершенно официально, от добермана, сохранив всю чистоту своей беспаспортной породы. И спустя два месяца я принял роды, заодно пройдя первый курс повивального образования. Восемь щенят, восемь копошащихся черных комков завладели моей жизнью на целый месяц. Они жили на балконе, и я, забыв обо всем на свете, дневал на балконе, кажется, и ночевал такм же. Каждое утро я ходил в магазин и покупал несколько литров молока – сначала для матери-кормилицы, потом для подраставшего молодняка. Я убирал и бегал за щенятами, когда у них открылись глаза и они стали, как тараканы, расползаться по всему дому.
 
Один из этих щенков, самец по имени Бек, перешел жить к моим кузинам, в семью художника Саркиса Мурадяна. И Бек появился на одной из его картин. На полотне изображен тихий вечер после знойного летнего дня, и две девушки держат на поводке статного черного добермана. Это и есть Бек.
 
Прошло два года после собачьих родов, и мы с Бинги остались одни. Я перешел в десятый класс, когда мои родители развелись и разъехались из сразу ставшего для них чужим дома. И хотя я формально остался «с папой», на деле мы с собакой остались вдвоем. Каждый день отец выдавал мне рубль. Шестьдесят копеек я тратил на Бинги, отчаянно располневшую после родов, а сорок – на себя. Правда, обедать я ходил к бабушке с дедом, куда на время переселился мой отец, но все равно – послешкольную часть дня мы проводили с собакой.
 
Так мы прожили несколько месяцев. Бинги скончалась от инфаркта, отец защитил докторскую диссертацию и женился, я поступил в университет. И окончив первый курс, женил Бека на миниатюрной доберманше с Третьего участка (это один из районов Еревана). К тому времени Бек уже был взрослым псом, заматеревшим в отчаянных драках с севанскими волкодавами, обитавшими у дома отдыха художников в Шорже. Раны, нанесенные клыками волкодавов, зажили через пару недель, зато уши были целы – Бек не дал волкодавам добраться до ушей.
 
Одну из дочерей Бека я унес домой, как только ей исполнилось три недели. Назвал я ее, естественно, Бинги.
 
Жили мы с ней уже не на улице Айгедзор, а на Теряна, в моей квартире, где я прожил до самого своего отъезда в Лондон. И если с Биллом у меня связаны детские воспоминания, первая Бинги сопровождала раннее отрочество, то со второй связана юность. Мы гуляли с ней по всему городу, но я избегал оперного сада, где собачники устраивали бои. Бинги не была бойцовской собакой – это была тонкая натура, нервная и даже поэтичная.
 
Может, именно поэтому она не всегда хорошо относилась к девушкам, приходившим ко мне в гости. Да и девушки, честно говоря, в квартиру заходили с опаской. Когда наступило время, я выдал Бинги-вторую за добермана, хозяева которого – Феликс и Сусанна – жили в двухэтажном белом доме с колоннами на Баграмяна.
 
Шло время. Я окончил университет, женился, начал работать. И следующих щенят Бинги я уже носил показывать в институт, где трудился на ниве построения автоматизированных систем в помощь Ереванскому горсовету. Прошло еще два года, и у нас родилась дочь. Появление ребенка в доме стало для Бинги ужасным испытанием. Она ревновала. Пока Маргарита была совсем маленькой, ревность особенно не выплескивалась. Маргарита жила, главным образом, в спальне и гостиной, Бинги же принадлежала вся остальная квартира. Но когда Маргарита подросла и начала ходить, Бинги стала делить квартиру на зоны, проводить границы своих «участков» и не впускать туда ребенка. Причем не впускать агрессивно: она злобно лаяла, хватала ребенка зубами… Стало ясно, что с собакой придется расстаться.
 
Я отдал ее знакомым в Аштарак. Она там прожила до старости. Я иногда ездил проведать ее. Ей жилось неплохо. Расстались мы в тот период, когда я из молодости переходил… Тоже в молодость, но уже более зрелую и ответственную.
 
После Бинги второй у меня не было ни собак, ни кошек. Но о кошках – в следующий раз.
Tags: воспоминания, личное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 20 comments