Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Categories:

Саркис Мурадян

Я начал писать этот текст 7 февраля -- в день рождения Саркиса Мурадяна. Сначала я подумал, что хорошо бы проиллюстрировать его репродукциями картин Мурадяна. Ведь писать о художнике и не показывать его картин, по крайней мере, неправильно. 

Но оказалось, что в сети непростительно мало картин Мурадяна. А он ведь был одним из ведущих художников своего поколения, академиком Академии Художеств, лауреатом всех мыслимых премий, профессором... 

И давайте я начну с того, что обращусь к моим читателям-интернетчикам: подумайте над отцифровкой картин Мурадяна. Подумайте над созданием сайта с его произведениями. А я свяжу вас с теми, кто сможет вам помочь. 

Да, и еще: то, что я четыре дня писал этот текст, показывает, с каким трудом он мне дался. Ведь писать о близких людях очень непросто. 

*   *   *

Саркис Мурадян -- бесспорно, один из интереснейших советских армянских художников.

Он – автор знаменитейшего портрета Комитаса, сидящего в красном халате у фортепиано. Картина выполнена в теплых и темных тонах. Казалось бы, все располагает к покою, к творчеству. На рояле стоят ноты, рука Комитаса касается клавиш, на полу ковры… И все было бы замечательно, если бы из дверей в углу картины не выглядывали лица турецких полицейских, явившихся арестовать композитора. Картина называется «Последняя ночь Комитаса».

Здесь, в Москве, у меня нет книг с репродукциями его картин. Но они мне и не нужны, потому что я вижу эти картины, как будто они стоят у меня перед глазами.

«Свадьба в Раздане». Танцующая толпа. Руки мужчин подняты вверх и раскинуты в стороны. Видно, что они уже немного пьяны. Невеста растеряна. А в углу картины стоят две потрясающие старухи и сплетничают. Толпа, отплясывающая на свадьбе так типична, она так хорошо показывает армянскую деревню во всех деталях: это и мешковато сидящие на мужчинах костюмы, и выбившиеся из-под брюк сорочки, и лица – большеносые, грубые…

А картина «Мои дочери», на которой просто две девочки, одетые в одинаковые красные платьица. Им по 10-12 лет. Это обычные угловатые девочки, которых еще ждет подростковый возраст. Они и смотрят на зрителя детскими глазами, не очень-то и понимая, что происходит в мире вокруг них. Картина написана в почти готической манере – плосковато, угловато, темновато… В те годы, да и вообще, так никто не писал.

Саркис писал своих дочерей еще. Портрет старшей, Гоарик, сидящей в профиль шестнадцатилетней девочки, держащей в руках кувшин, так хорош, в нем столько любви и такое огромное желание добра и счастья…

А младшая, Заруи позировала для прекрасной картины, которая совершенно в советском духе называется «Под мирным небом», хотя ничего общего между этим названием и содержанием картины нет. Представьте: лето, горы. Трава уже давно пожелтела, сожженная солнцем. Над желтой травой синее небо. По горам вьется цементная труба. Мне всегда казалось, что в трубе – вода. Наверно, потому, что кругом такое безводье, выгоревшая трава такая сухая, что так и хочется напоить ее. И по трубе идет девочка. Она раскинула руки, пытаясь сохранить равновесие. На ней коротенькое платье по моде семидесятых, она сосредоточена: ей надо пройти по трубе.

На картине «На рассвете» – тихое и спокойной озеро. И на берегу стоит в профиль обнаженная, тонкая, как тростинка, девушка. Она потягивается – руки заведены за голову, локти растопырены. Она прекрасна, как сама заря. На картине она – и восходящее солнце. Но есть еще один персонаж: бык. И этот темный сильный бык, смотрящий на девушку, немедленно рождает ассоциации с Юпитером, в образе быка умыкнувшим Европу. И сразу же после этого появляется новая ассоциация: символ мужской силы, символ мужчины, любующегося красотой тоненькой девушки и красотой раннего утра.

Я могу долго описывать картины Саркиса Мурадяна. Вот, например, совершенно потрясающий портрет двух стариков, потерявших на войне сыновей, но все еще ждущих, надеющихся, что они вернуться домой. Картина, на которой несколько человек несут тело погибшего друга. Несколько портретов его ближайшего друга поэта Паруйра Севака, и так далее, и так далее…

Саркис Мурадян сформировался как художник и интеллектуал в начале шестидесятых годов. Это был период хрущевской оттепели. Говоря об этом времени, мы в первую очередь, имеем в виду период освобождения от постоянного гнетущего страха, от сталинских ограничений во всем, период поисков своей идентичности, своего «я».

Для армянских интеллектуалов это было время, когда можно было начать вслух говорить о той ужасной травме, что жила все эти десятилетия под спудом сталинского «обострения классовой борьбы». Я имею в виду геноцид 1915 года. И двое друзей, художник и поэт, стали говорить об этом. И оба – каждый по-своему – обратились к образу Комитаса, гениального музыканта, композитора и фольклориста, которого арестовали именно в ночь на 24 апреля. От увиденного он сошел с ума и прожил еще почти двадцать лет в парижском доме для умалишенных, не написав ни одной ноты.

Мурадян написал картину, о которой я рассказал в начале этой записи, а Севак – поэму «Несмолкаемая колокольня», которая стала очень популярной.

Но этого было мало. Друзья стали во главе народного движения за признание геноцида (а он отрицался в сталинском Союзе) и добились успеха.

Это был триумф. Но в этом была и глубочайшая двойственность того времени и людей того поколения. С одной стороны, они были советскими людьми, жили в системе и были частью системы. Но при этом они противостояли ей, как могли.

В то время, после падения сталинизма, ведущие интеллектуалы пытались выйти за рамки официальной идеологии и, в первую очередь, уйти от сталинской интерпретации истории своих народов. Для армян это значило вернуть себе возможность открыто оплакивать своих родных и близких, пострадавших от резни 1915 года. Это значило вернуть себе свое прошлое, прошлое собственного народа.

Но, в попытке уйти, они не переставали быть советскими людьми. Они расширяли, вернее, пытались расширить границы советской системы и идеологии. И эти попытки неизбежно уводили их в национализм. Собственно, советская система, еще со времен Великой отечественной войны, поощряла умеренную модель национализма. С этой точки зрения идеология Севака и Мурадяна, Гранта Матевосяна и Сильвы Капутикян до поры до времени укладывалась в эти новые постсталинские рамки социализма.

Саркис Мурадян и был одним из лидеров этого нового движения, развивающего национальное самосознание.

Саркис был моим дядей. Но почему «был»? Он и сейчас мой дядя. Благодаря ему, родители отдали меня в армянскую школу, где я и отучился «от звонка до звонка». Мы почти не общались – все-таки разница в поколение давала о себе знать. И я робел и побаивался его строго взгляда, его прямых и точных вопросов, его «взрослого» отношения. И это осталось со мной на всю жизнь. Саркис оставил огромное влияние на то, как я развивался, каким я стал.

Тут я, конечно, не совсем прав. Саркис оставил огромное влияние на Армению, на ее развитие. И мне очень жаль, что я не могу хорошо рассказать о том, какой след он оставил в армянском изобразительном искусстве. А то, что этот след значителен – у меня нет никаких сомнений.
Tags: живопись, искусство, история, семейное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 24 comments