Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Встречи с Вероникой

Этот пост а еще пост у френдессы veronika_myself появляются одновременно. 

Это рассказы о том, как мы встречались в разных городах и странах. Мне и самому чрезвычайно интересно, что написала о наших встречах она. 

Ну, а мои истории -- о текиле в Вильнюсе, кафе в Ереване, ограблении в Будапеште и зубной боли в Минске -- под катом. 

Встреча первая. Вильнюс

Место действия – холл небольшой гостиницы.

Как и полагается во всяком уважающем себя отеле, в холле находился небольшой бар, где мы и проводили довольно много времени. В последний вечер, когда конференция уже закончилась, а ее участникам назавтра предстояло разъезжаться в разные страны и города, мы спустились в бар пить текилу.

Нас было четверо. Трое молодых девушек и я. То есть, как не преминул бы сказать мой друг, живущий сейчас в США прекрасный телеоператор Рубик Варданян: «Как Бони-М».

Гостиничные проститутки, сидевшие за отдельным столиком там же, в баре, бросали на нас яростные испепеляющие взгляды.

… Те, кто часто разъезжает и живет в гостиницах, знает, что девушки обычно тусуются именно в таких барах, находящихся в холле гостиниц. Их довольно легко распознать – и не только по душераздирающе коротким юбкам и яркой косметике, но и по тому, что на столике перед ними, как правило, бывает только минеральная вода. В крайнем случае, сок. И сигареты. Курят они много, при этом принимают всякие соблазнительные позы, старательно отставляют пальчики с наклеенными ногтями и активно стреляют глазками во все доступные им стороны.

Для гостиничных проситуток конференция – это когда приезжает пара десятков мужчин в возрасте, примерно, от сорока и до шестидесяти, то есть в самом лучшем возрасте для потенциальных клиентов. Но никакого интереса к девушкам эти люди не проявляют. Вместо того, чтобы, посидев в баре и выпив, начать строить глазки, договариваться о цене и вести их «в номера», эти мужчины говорят друг с другом на всякие заумные темы, повышают голос, просят у официантов ручку, чтобы писать какие-то умные слова на салфетках.

Или, наоборот, как в нашем случае: пришел, понимаешь, мужик с тремя красавицами, пьет текилу, смеется, и никаких сексуальных движений! Ни тебе хвататься за чужие коленки, ни, тем более, лезть с пьяными поцелуями…

Словом, одно расстройство. Потерянное время, незаработанные деньги и лишнее подтверждение тому, что «мужики нынче не те…»

Ну, а наша компания была веселой и шумной. Кто-то из нас учил кого-то пить текилу. Курс обучения, как понимаете, состоял из трех частей: как насыпать соль в выемку между большим и указательным пальцами, как брать в одну руку ломтик лимона, а в другую рюмку с текилой, и, наконец, как, залихватски опрокинув рюмку, быстро слизывать соль и закусывать обжигающую жидкость желтым кислым ломтиком лимона.

Общение между нами проходило на английском языке, так как компания у нас была поистине международной: чешская студентка, то ли хорватка, то ли сербка, белоруска из Будапешта, и я, армянин. Мы веселились, шутили, заказывали текилу и с удовольствием ее пили.

Скажу сразу: ни с чешской студенткой, ни с хорваткой-сербкой я никогда больше не виделся. Помню только, что, выросшая на здоровом пиве чешка, была прекрасным партнером по выпивке. Мы с ней пересидели двух других собутыльниц, потом, когда часам к трем ночи в бар ввалилась другая компания из нашей же конференции, мы подсели к ним и стали пить пиво. К шести утра она была такой же свежей и энергичной, как и в десять вечера.

То ли сербку, то ли хорватку я не помню. Выпив несколько рюмок текилы, она сказала, что ей необходимо немедленно принять душ и нетвердыми шагами ушла спать.

Белоруска из Будапешта оказалась единственной из этой компании, с кем я не только продолжаю общение до сих пор, но и дружу.

Итак, наступило время, настал момент с удовольствием представить френдессу veronika_myself .

С того вечера я запомнил Веронику как молодую блондинка с коротко стрижеными волосами, влюбленную и целеустремленную.

– Я не могу долго с вами сидеть, – сказала она, присоединившись к нашей компании, – рано-рано утром, к шести часам я должна лететь в Вену, к бойфренду.

Сказав «бойфренд», она покраснела. Это было чрезвычайно трогательно, и мы налили ей текилу.

– Вот только это, и все. Больше я не буду. Мне утром надо лететь в Вену…

– Так выпьем же за тех, кого мы любим, – сказал я, и началась процедура опорожнения рюмок.

– Спасибо, – сказала Вероника. – я посижу с вами еще минут 15, и пойду. Мне надо выспаться, потому что утром…

Сидела она с нами еще часа два. Наконец, она встала и безапелляционно заявила:

– Мне рано утром надо лететь к бойфренду. А я даже душ не приняла еще!

Аргумент про душ был убийственным. Мы ее поняли. Нетвердо шагая, Вероника направилась к лифту.

… Когда утром она появилась в фойе гостиницы, везя за собой большой чемодан, мы еще были там, попивая пиво и распевая советские песни, которые, как оказалось, с большим удовольствием пели и чехи, и словенцы, и болгары.

– Вероника, доброе утро, – закричали мы. – Присаживайся к нам, давай выпьем!

– Не могу. Я улетаю в Вену. Там меня ждет мой бойфренд.

Я, признаться, даже немного позавидовал бойфренду Вероники.


Встреча вторая. Ереван

Давайте договоримся, что это будет интермедия, потому что ереванскую нашу встречу я не помню. А ереванская интермедия – это как раз то, что нужно.

Итак, представьте: 1998 год, Ереван, лето… Или поздняя весна. Ну, в крайнем случае, ранняя осень. Ну, вы понимаете, я говорю о том времени года, когда вечером над городом царит приятная прохлада, когда можно ходить в легких одеждах, а после работы за счет компании вкусно питаться в ресторанах.

Ну, а поскольку правило «никогда не пить кофе там, где обедаешь» было в то время совершенно непререкаемым и ненарушаемым, то кофе мы, естественно, пили в «Поплавке». В те годы это было культовое место. Знаменитый джаз-пианист Левон Малхасян по кличке Малхас бывал там почти всегда. Он сидел за столиком у бара и пил водку с кока-колой.

– Я как здешняя икона, – говорил он, – все, кто сюда приходит, должен сначала подойти ко мне, поцеловать, а потом только сесть за столик.

Играл Малхас не каждый вечер. Но это и не важно, потому что на сцене «Поплавка» играли все известные тогда армянские джазмены. Сейчас я помню лишь Ваагна Айрапетяна и Армена «Чико» Тутунджяна. Помню еще, что иногда за рояль садился скульптор Давид Беджанян, прекрасно игравший самые разные джазовые композиции…

Столики стояли на берегу бассейна, и вода плескалась прямо у наших ног. Там же, у наших ног, ходили сытые раскормленные гуси, не обращавшие никакого внимания на посетителей «Поплавка». У них, у гусей, были какие-то свои интересы. А среди посетителей «Поплавка» была тогда богемная и политическая элита Армении. И я, конечно, знал их всех, а со многими и дружил.

Не удивлюсь, если окажется, что в один из наших «поплавочных» вечеров недавно вступивший в должность президента Роберт Кочарян принимал там какого-нибудь коллегу-президента. Например, аргентинского. Или румынского. Или еще какого – тогда, до парламентского теракта октября 1999 года, Кочарян с удовольствием сиживал по вечерам в «Поплавке».

Могу представить, какой внутренний шум должна была вызвать там картина «Марк с молодой красивой блондинкой». Какие страсти должна была эта картина пробудить в душах стареющих ереванских плейбоев.

Но я не помню, чтобы такое действительно имело место. Хотя, это было бы так естественно!


Встреча третья. Будапешт

Когда осенью 1998 года я приехал в Будапешт, мы уже были настоящими друзьями. Нам было, что вспомнить и о чем поговорить. Вероника даже пригласила меня к себе на обед. Правда, я мало что помню от того обеда. Наверно, потому, что случившееся на следующий день было на самом деле шокирующим, запомнилось мне на всю жизнь и определило мое отношение к Будапешту на много лет вперед.

И вот что произошло на следующий день.

Мы шли по центру города. С нами была молодая женщина – то ли из Бишкека, то ли из Алматы. Разговаривали мы по-русски, и не обратили внимания, когда к нам подошел какой-то тип с предложением обменять наши доллары на форинты по очень хорошему курсу. Мы отказывались. Он настаивал. Наконец, дружно от него отбрыкавшись, мы пошли дальше.

Но не тут-то было. К нам подошли двое. Высокие широкоплечие парни, которых я с удовольствием назову «верзилами», ткнули нам в лицо каким-т о удостоверением и стали объяснять, что мы нарушили законы Венгрии, войдя в преступный контакт с человеком, осуществлявшим незаконные валютные операции на улице. Так что придется нам теперь пройти в участок. И теперь нам грозит, в лучшем случае, высылка из страны, а в худшем – тюрьма.

Это было очень неожиданно и очень несправедливо, потому что мы как раз отказались от каких-либо контактов с тем типом. И никаких долларов у него мы не обменивали.

Мы стали оправдываться, но верзилы были непреклонны.

Думаю, вы уже понимаете, что было дальше. Схема простая, многократно использованная, рассчитанная на лохов, попадающих под гипноз напора, темпа, массы незнакомых слов на непонятном языке… Вот таким лохом я и был. И когда они потребовали, чтобы мы показали содержимое кошельков, чтобы «удостовериться», что мы не обменивали денег на улице, я показал им бумажник.

И хотя я не выпускал его из рук, они смогли аккуратно вытащить оттуда триста долларов.

Долларов сорок, правда, они мне оставили, видимо, для того, чтобы я сразу не заметил пропажи. Но я ее заметил, едва только они нас отпустили. И тут Вероника проявила себя настоящим другом.

Девушку из Центральной Азии отправили домой, а мы пошли в полицейский участок.

Около трех часов Вероника преданно сидела со мной в тусклом и скучном помещении участка, пока полицейские составляли протокол, вызывали художника, который, слушая мои описания на ломаном английском, пытался изобразить «фоторобот» одного из двух верзил. Наконец, когда его «портрет» потерял всякую связь с реальностью, они нас отпустили. Не помню, как мы добирались – Вероника домой, а я в гостиницу. Собственно, и ночью я не спал от огорчения и депрессии, наступившей после этого наглого и самоуверенного грабежа.

Воров, конечно, не нашли. Сорока долларов мне хватало, чтобы добраться до дому, поэтому я отказался от вероникиной помощи.

Больше я в Будапеште не был. И мне туда совершенно не хочется, хотя многие мои знакомые и говорят, что это замечательный город. Для меня он так до сих пор и остается городом наглого уличного нападения, тяжелой бессонной ночи в гостинице и бесславного отъезда… И полиции, которая не смогла поймать воришек.


Встреча последняя. Минск

В октябре 1999 года я возглавлял миссию мониторинга за освещением парламентских выборов в Беларуси. Задание провести мониторинг дали лондонскому Институту по освещению войны и мира (IWPR), который и попросил меня организовать это дело. Я, конечно, согласился, потому что это было чрезвычайно интересно.

Приехал я в Минск из Душанбе, где провел месяц, исследуя ситуацию со средствами массовой информации в стране. За неделю до моего приезда в Минске появился мой друг и заместитель Гагик Авакян, который сумел снять две квартиры – одну под офис, а другую, чтобы мы жили, купить компьютеры, телевизоры и видеомагнитофоны, нанять команду мониторов, провести для них тренинг… Словом, я приехал к началу мониторинга, чтобы увидеть, как хорошо поработал Гагик.

Но приехал я с душераздирающей зубной болью. В последнюю неделю моего пребывания в Душанбе у меня разболелся зуб. Причем разболелся так, что местные дантисты ничего не смогли с ним сделать. Я не спал ночами, метался, маялся, мучился… А зуб болел.

А к зубному врачу в Минске пойти я не мог, потому что мы с Гагиком сидели без денег. Их нам должны были привезти из Лондона, но приезд нашего работодателя почему-то откладывался. А раз денег у нас не было, то и заплатить за лечение зуба я не мог. Это была, наверно, одна из самых ужасных недель моей жизни. Боль то отпускала, то вдруг кинжалом пронизала череп, заставляя голову дергаться. Мир сузился, я даже кофе пить старался правой стороной рта, чтобы, не дай Бог, не задеть дуплистый очаг страшной боли.

Но вот, наконец, главный редактор Института прилетел, и привез с собой долгожданную пачку долларов. Оставив все дела, я бросился к врачу. Это была небольшая зубоврачебная клиника на улице имени литовской партизанки Мельникайте. Врач просверлила все, что нужно было, запломбировала все остальное, и на меня накатило чувство облегчения. Все! Проблема зуба решена!

Но не тут-то было:

– Зуб у вас еще поболит. Сегодня, может, еще и завтра. Болеутоляющие можете не пить, они все равно вам не помогут. А ночью вы вряд ли уснете, – успокоила меня очаровательная дантистка, и я вышел из клиники.

На вечер я договорился встретиться с Вероникой, которая к тому времени уже вышла замуж за того самого бойфренда, к которому так стремилась в Вену, и жила с ним в Киеве. Но она пару раз в месяц приезжала по каким-то делам в Минск. И вот, Вероника пригласила меня в гости. Жила у сестры, неподалеку от того места, где Гагик снял для нас квартиру.

Зуб болел так, что мир сосредоточился для меня в одной пронзительной точке на левой челюсти. Голова кружилась, говорил я с трудом. Предложи мне кто-нибудь в тот момент гильотину, я, наверно, согласился бы с радостью. Но вместо радикального средства от головной и зубной боли, Вероника предложила мне обед. На фоне зубной боли съестное воспринималось лишь периферийной частью моего сознания. Перспектива, что мне придется что-то жевать, внушала ужас.

Так я провел пару часов. Я был противен сам себе, но ничего не мог с собой поделать.

Как только я вышел из квартиры, боль стала отпускать. Зуб перестал болеть еще до того, как я дошел до дома. Пломба, поставленная очаровательной врачихой в клинике на улице имени литовской партизанки выпала к Новому году. Сейчас на том зубе стоит коронка.

С Вероникой мы возобновили общение спустя десять лет, благодаря ЖЖ. А еще мы пишем друг другу письма.

И я знаю точно: будут еще встречи. 
Tags: воспоминания
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 31 comments