Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Category:

Театр!

У нас снова гость. Вернее, гостья. Ее зовут Седа Мурадян -- дочь моего друга кинокритика и драматурга Давида Мурадяна. И мы с Седой пошли на Chicago -- знаменитый мюзикл.

Боже мой, какой профессионализм. Как здорово они играли! Честное слово, было до слез обидно, что такое невозмжно в Ереване. То ли потому, что наши актеры не могут сыграть на таком профессиональном уровне, то ли потому, что нет сейчас у нас постановщика, способного оживить на сцене творение Джона Кендера, Фреда Эбба и гениального режиссера Боба Фосси.

Главной приманкой, "фишкой", звездой спектакля была Келли Осборн --дочь знаменитого рокера Оззи Осборна. Она играла тюремную смотрительницу Маму Мортен. Но Келли разочаровала. Она и пела просто по-ученически, и двигалась по сцене скованно, и вообще выглядела школьницей на фоне коллег-профессионалов.

Но если отвлечься от попавшей на сцену по родительской протекции Келли Осборн, спектакль оставил потрясающее впечатление. 

Я, например, никогда не думал, что обыкновенный выкрашенный черной краской стул может быть таким сексуальным.

Театр, в котором была эта постановка, принадлежит знаменитому Эндрю Ллойд-Веберу, автору мюзиклов Jesus Christ Superstar, The Cats, Chess, и так далее. Говорят, он сейчас пишет новую вещь на сюжет "Мастера и Маргариты".

Словом, воодушевленный этим спектаклем, я сел и до глубокой ночи писал о том, как сам когда-то сыграл в театре. Настоящем театре!  

Окно в театр

Я и сам этому верю с трудом.
 
Но факт остается фактом: мне довелось сыграть на настоящей профессиональной сцене с профессиональными актерами в чеховском спектакле… И все это – на армянском языке.
 
В августе 1995 года мне позвонил один из моих друзей, талантливейший режиссер Хачик Чаликян. Мы с ним подружились еще в 197… страшно сказать, каком году. Я тогда был беззаботным восьмиклассником и играл в школьном театре. А так как школа была с английским уклоном, то и театр, соответственно, был на английском языке. С младшими классами учителя ставили «Золушку», «Пиноккио», постарше – «Принца и нищего» по Марку Твену и оперу «Гензель и Гретель» немецкого композитора Гумпердинка. Самые старшие разыгрывали пьесы Шекспира.
 
Хачика, студента четвертого курса театрального института, пригласили поставить с нами «Ромео и Джульетту». Мне досталась роль Меркуцио.
 
Я любил эту роль. Мой (на самом деле, конечно, в первую очередь, хачиковский, и потом только мой) Меркуцио был бесшабашным хулиганом с отточенным чувством юмора. Мне нравилось быть таким веселым заводилой. Наша «Ромео и Джульетта» получилась авангардистской. Для первой половины семидесятых годов такой авангардизм был просто шокирующим. Но так как это был «всего-навсего» школьный спектакль, блюстители соцреализма его не заметили. И это было здорово.
 
Тот спектакль определил судьбу многих из нас, связав с театром. Знаменитая сейчас комическая актриса Лала Петросян играла леди Капулетти, замечательный кукольник, невероятно добрый человек Армен Сафарян был синьором Капулетти, а Ромео играл Ашот Подосян по кличке Потос, ставший потом актером и, кажется, рано умерший.
 
Я, как видите, актером не стал. Но, видимо, Хачик обо мне не забыл, потому что спустя много лет пригласил меня сняться в фильме «Комитас» – о великом армянском композиторе, сошедшем с ума от ужасов, виденных и пережитых во время геноцида и прожившем почти двадцать лет в доме для умалишенных в Париже. Тогда я отказался. Но когда в августе 1995 года он пригласил меня играть в «Иванове», я отказаться не смог.
 
В приглашении было несколько вызовов, и мне было невероятно интересно, смогу ли я, приняв эти вызовы, сыграть одну из главных ролей в чеховском спектакле «Иванов», в настоящем театре (правда, театре с маленькой сценой, но от этого ничуть не менее «настоящем»), в ансамбле с профессиональными актерами. И на армянском языке. Мне была предложена роль Павла Кириллыча Лебедева. Для тех, кто не интересуется театром, скажу, что в фильме Михалкова «Неоконченная пьеса для механического пианино», снятом по «Иванову», эту роль играет Олег Табаков. Словом, во всем этом предприятии был риск. И это мне нравилось.
 
А в то время я работал в журнале Armenian International Magazine – AIM. Этот лос-анджелесский журнал выходил на английском языке и распространялся по всему миру. Я был заместителем главного редактора в Ереване, а издатель Вардан Осканян (да-да, тот самый, нынешний министр иностранных дел Армении) и редактор Салпи Арутюнян-Казарян (его правая рука) управляли делами журнала из Америки.
 
Работа в журнале оставляла мне возможность два-два с половиной часа в день отдавать репетициям. И мы договорились, что я буду приходить каждый день в пять и репетировать до семи. Так я окунулся в неповторимую, ни с чем не сравнимую театральную жизнь.
 
Девяносто пятый был последним из «темных» годов. «Темных» – это в буквальном смысле. В Ереване не было света. Электричество включалось на полтора-два часа в сутки. Правда, театр был в несколько лучшем положении, чем обычные дома, но и здесь часто не было освещения. И поэтому первая часть моего актерства мне запомнилась почти исключительно под светом керосиновой лампы. Она горела на низеньком импровизированном столике в маленькой режиссерской комнате.
 
Мы с Хачиком запирались в этой комнате, я начинал читать свою роль, а Хачик подавал реплики за других персонажей. В это время остальные актеры куда-то исчезали. Потом я понял, что именно в этом исчезании, в этом расползании по разным углам театра и состоит огромная часть его притягательности. Но это было потом. После того, как через пару недель Хачик решил, что меня можно выпускать на сцену – репетировать вместе с другими актерами.
 
Среди моих партнеров был Сергей Даниелян – Еж. Он играл роль Боркина. Еж – очень, просто потрясающе талантливый актер. К тому времени я уже видел его моноспектакль по поэме Туманяна «Лореци Сако». Это стихотворный рассказ о том, как молодой пастух, оставшись на ночь в отдаленном пастушьем домике, сходит с ума от страха. Еж блестяще играл страх и сумасшествие Сако. Спектакль был в двух отделениях и весь был построен на непрерывном крещендо. Уже после нашего «Иванова» Еж сыграл еще один моноспектакль – «Чемодан», постановщиком которого стал Микаэл Ватинян. В «Иванове» Мика играл самого Иванова.
 
Мне в театре все было потрясающе интересно. И как проходят репетиции, и как из ничего, буквально из воздуха постепенно рождается действо, где каждый чувствует партнеров, буквально кожей ощущает не только, где они в данный момент находятся, но и в каком они настроении и состоянии. И магия пыльного пустого зрительного зала, который, как огромная пасть, нависает над репетирующим артистом, напоминая, что наступит день, когда эта пасть наполнится людьми, готовыми сделать из тебя кумира, или низвергнуть, обдать презрением или, что может, еще хуже – предать забвению.
 
Было интересно и то, как актеры, не занятые в той или иной сцене, слоняются по театру, сплетничают в «режиссерской комнате» или просто курят, не думая, кажется, ни о чем. И как эти люди преображаются на сцене, становясь… кем угодно, в зависимости от того, что требовала пьеса.
 
Репетировать было непросто. Я работал журналистом до пяти часов, потом бежал в театр, до семи был русским помещиком, а потом обычно снова возвращался в редакцию и дописывал то, что не успел до пяти. Все это усугублялось тем, что я держал в полнейшем секрете свое театральное увлечение. Мне было страшно, вдруг я не смогу сыграть с профессионалами, вдруг меня ждет провал. И скрыл это театральное увлечение от всех. Только дочке сказал, но и то на самом последнем этапе, когда до премьеры оставались считанные дни.
 
Постепенно я сдружился с труппой. Это было непросто, потому что актеры, как правило, приходили в театр, когда хотели, могли сутками без дела шататься по помещениям театра, курить и беседовать ни о чем. Мое же время бывало ограничено. Как-то раз мне пришлось даже отчитать примадонну, которая так расстроилась из-за порванных колготок, что не смогла репетировать, и в результате день пошел насмарку.
 
Мне начало нравиться пить вино в актерской компании, дурачиться, петь под гитару (а также фортепиано, аккордеон, губную гармошку, блок-флейту, расческу…), пить кофе с друзьями театра, запросто заходившими в зал. Среди них был замечательный художник Ашот Баяндур, нарисовавший для театра эмблему – окно, потому что театр назывался «Патуан» – «окно» по-армянски.
 
Мы так сдружились, что как-то устроили целый пир, все блюда которого были с черной смородиной. А смородина возникла оттого, что переводчик, работавший над текстом «Иванова», видимо, не представляя, как перевести на армянский слово крыжовник, решил заменить его более близкой и понятной реалией – черной смородиной. В тот вечер мы даже вина не пили – только какой-то гадкий и липкий черносмородинный ликер, купленный в будке у метро «Еритасардакан».
 
И мне нравилось играть на сцене. Хачик требовал от нас, чтобы мы действовали, как единый организм. Актерские входы и выходы, реплики и взгляды должны были сплетаться в единое целое, так, чтобы у зрителя создавался эффект непрерывного действия, причем часто построенного на мельчайших нюансах и деталях. Хачик был требовательным режиссером и оттачивал каждую сцену до мелочей. Постепенно, и я начинал чувствовать труппу, играть естественно, не думая о том, что я делаю или как выгляжу. С приближением к премьере, к актерской игре добавлялись костюмы, потом музыка, свет…
 
Самой моей любимой была первая сцена третьего акта, где трое друзей выпивают и говорят сначала о политике, а потом о том, под какие закуски лучше пить водку. И вдруг разговор становится серьезным, но и эта серьезность продолжает быть какой-то маленькой, незначительной, провинциальной. И эта провинциальность подчеркивает несостоятельность и незначительность всех персонажей пьесы.
 
В интерпретации Хачика, участники этой сцены должны были говорить на эти, в общем-то, мелкие темы с воодушевлением. И мы с Ежом воодушевлялись без всякой меры. Сценка становилась воздушной, мы воспаряли…
 
Премьера состоялась в начале декабря. Зал был полон. Успех превзошел мои ожидания. Мы сыграли четыре спектакля – все при полном зале и с потрясающим успехом.
 
А потом один из актеров заболел желтухой. А когда он уже почти выздоровел, одна из актрис уехала в Германию. Больше «Иванов» в театре «Патуан» не играли.
 
И что самое для меня обидное – это то, что от талантливого и хорошо сыгранного спектакля не сохранилось ни одной фотографии, ни одного видеокадра. И теперь мне нечем доказать, что я действительно сыграл в настоящем театре. А еще – очень обидно, что я никогда не увижу той сцены с одухотворенным пьянством трех провинциалов.
 
Иногда мне и самому кажется, что всего этого на самом деле и не было…
Tags: воспоминания, жизнь, искусство
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments