Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Дитя войны

Рассказ Ашота Бегларяна прислал мне из Карабаха Альберт Восканян -- человек, занимающийся розыском и обменом пленных и заложников. 

Вот часть письма Альберта: 

"Рассказ об обмене в 1993 году  3-летней девочки армянки Лели, которая была в плену 1г. и 8 месяцев и уже разговаривала по азербайджански с 10 месячной девочкой азербайджанки Роксаны. Это один из моих самых трудных поисков и обменов. Тогда я подключил все мои каналы, как  гос, так и другие. Лёлю мы долго искали и с помощью Намика Рашидовича Аббасова, она была найдена в приюте в одном из городов АР. А Роксана была полной сиротой, родители её погибли в Кельбаджарском районе и в Степанакерте её держала родная тётя - сестра матери, тоже пленница... Имена почти все изменены. Фактически, это документальный рассказ.

Дитя войны
 
Леля не узнала мать, да и не могла узнать. Она смотрела на нее большими агатовыми глазами как на чужую, но не равнодушно, а удивленно и немного испуганно. Когда человек в военной форме попытался взять ее на руки, девочка закричала на азербайджанском: "Ёх, ёх!" ("Нет, нет!") и прильнула к няньке. Мать сама казалась растерянной - она не узнала дочь...
 
Весна 1992 года в карабахском селе Марага окрасилась в цвет крови. Кругом хозяйничали смерть и ужас. Уцелели немногие. Среди группы женщин и детей, которых подразделения азербайджанской армии взяли в заложники, оказались Арина вместе с сыном Виталиком и годовалой Лелей (глава семейства - Амо, пропал без вести во время бесчинств в селе). Арина попыталась сопротивляться, но ее схватили за длинные пряди, доходившие почти до колен, ударили прикладом автомата по голове. Женщина потеряла сознание, и, когда пришла в себя, малышки уже не было рядом. В плену она тщетно пыталась узнать что-либо о судьбе дочери...
 
С тех пор много воды утекло. В столице молодой военной республики стоял холодный декабрь 1993-го. Противник был отброшен далеко от города, грохот разрывов прекратился, остались в прошлом многомесячные и почти ежедневные обстрелы и бомбежки, однако надрыв в сознании остался: образ смерти и разрушения вместе с мучительным вопросом "Когда же мир?" преследовал людей. В воздухе еще витал дух Смерти. Она глядела на человека пустыми глазницами окон домов, бродила по городам и весям, шла за людьми по пятам, чтобы, улучив момент, выхватить у жизни...
 
Арина и ее сын уже были обменены, пробыв в азербайджанском плену 8 месяцев. Леля же казалась матери сном. "Была ли она?" - порой предательски кололо в ее растерзанной душе.
 
Найти девочку было непросто. В отличие от взрослых, она не могла говорить, помнить себя и своих родителей, да и взрослые могли не опознать ее - ведь потеряли Лелю еще младенцем, несформировавшимся живым комочком.
 
Карабахская госкомиссия по заложникам и без вести пропавшим долго теребила соответствующую госкомиссию Азербайджана. Там обещали помочь, однако надежды было мало.
 
Однажды морозным вечером майор Костанян, непосредственно занимавшийся переговорами и обменом военнопленными и заложниками, задержался у себя в рабочем кабинете, как будто предчувствовал хорошую весть. Он почти слепо верил собственной интуиции, обострившейся за годы работы в экстремальной ситуации, когда нередко, чтобы не попасть впросак, нужно было иметь нюх, подобный верхнему чутью у собаки. Костаняну не сиделось на месте, он ходил взад и вперед по неотопленному, тускло освещенному кабинету. Под ногами скрипел обшарпанный, местами недостающий паркет. Самые различные мысли, вернее, их фрагменты, обрывки путались в голове, ни за одну он не мог ухватиться. Перед глазами мелькали измученные лица заложников и военнопленных. В их потухших взглядах все-таки тлели угольки надежды на то, что кто-то вызволит их из позорного плена, выцарапает у смерти... С калейдоскопической быстротой образы этих надломленных людей сменялись сияющими лицами благодарных родственников... Вдруг появилось злое лицо высокопоставленного чина, уверенного в том, что военнопленные не достойны возвращения на родину, и они - лишь обуза для государства и общества, задаром получают пенсию... "Так куда же им, своим среди чужих и чужим среди своих, деваться?" - невольно подумал Констанян. Тут он вспомнил, как при обмене его самого чуть было не взяли в заложники.
 
Мысли-воспоминания теснились в голове, от этого становилось тесновато и в комнате. В такие минуты тянет посмотреть в окно, куда-то вдаль, чтобы хотя бы мысленно раздвинуть давящее тебя пространство. Но майор не приближался к окну: вместо стекол оно было обтянуто плотным целлофаном, за которым в вечернее время суток невозможно было что-либо разглядеть.
 
Наконец зазвонил телефон. Костанян вздрогнул, хотя, а может быть, потому, что ждал этого. Он сорвал трубку - знакомый голос на другом конце провода сообщил, что в приюте одного из азербайджанских городов содержится девочка лет трех, подкидыш. Никто не знал, кто она и откуда. Кто-то привел ее в приют, оставил и ушел.
 
- Есть надежда, что это та самая, которую вы ищете, - произнес далекий собеседник.
 
Договорились о встрече. Взамен было решено отдать азербайджанскую девочку-сироту Роксану вместе с нянчившей ее в детской городской больнице тетей, родной сестрой покойной матери.
 
Костанян предупредил Арину, что должен будет взять ее с собой на обмен - для опознания Лели. Женщина сомневалась, что узнает дочь. На вопрос, имеются ли у ребенка родимые пятна, шрамы или другие какие-либо особые приметы, мать сказала, что на темени у Лели - две завитушки...
 
- Отлично, - без особых эмоций, задумчиво произнес Костанян.
 
Вскоре военный УАЗик вместе с Ариной, малышкой Роксаной и ее тетей отправился на место переговоров. Представитель азербайджанской стороны по имени Назим после приветствия и принятых на Кавказе расспросов о житье-бытье, сообщил Костаняну, что в приюте девочке дали азербайджанские имя, фамилию и даже отчество.
 
"Что ж, война не спрашивает фамилий", - подумал майор.
 
Наступал волнующий для всех момент. Арине удавалось держать себя в руках, и лишь неестественная бледность и едва заметная дрожь в пальцах выдавали ее. Лелю из приюта несла на руках няня - пожилая женщина с выбившейся из-под темной шали прядью покрашенных хной волос. Девочка едва покосилась на присутствующих отрешенным взглядом и уткнулась головой няньке в грудь. Когда Арина подошла и прикоснулась к ее предплечью, она посмотрела на нее большими агатовыми глазами как на чужую, но не равнодушно, а удивленно и немного испуганно. Костанян с Назимом переглянулись: они сразу заметили схожесть Арины и ребенка. Но свершилось то, чего боялась Арина: она не узнавала родного ребенка, хотя Леля осталась почти прежней, казалось, не росла эти полтора с лишним злосчастных года разлуки. Впрочем, чего было ожидать от маленькой, надломленной, израненной душой и телом женщины, которая сама долгое время была узницей и каждое утро встречала как последнее? Могла ли она верить или просто надеяться, что бурный водоворот войны, погубивший тысячи сильных и уверенных в себе взрослых человеческих особей, пощадит маленькое беззащитное дитя?
 
Пока Арина в растерянности взирала на ребенка, Костанян подошел к девочке и снял с ее коротко остриженной головы красную спортивную шапочку. У ребенка на темени оказались два завитка... Две заветные отметины - это была она!
 
Арина всхлипнула и потянулась трясущимися руками к ребенку... Но Леля лишь крепче прильнула к няне. Костанян попробовал взять ее, Леля закричала: "Ёх, ёх!" и стала вырываться с судорожным плачем.
 
Детский рев послышался и сзади. Это была Роксана. Ребенок, естественно, не понимая в чем дело, тоже залился пронзительным плачем в унисон с Лелей, проявив своего рода детскую солидарность. Вслед заплакали Арина и тетя Роксаны. Няня, женщина крестьянского типа, успокаивая Лелю, вдруг запричитала, пожаловавшись на жестокость жизни. Костанян невольно оглянулся и заметил слезы на глазах своих телохранителей и азербайджанцев: люди воевали, не раз глядели смерти в глаза, но при виде этой сцены камень раскололся бы... У самого Костаняна на глаза навернулись слезы. Назим отвернулся, вытирая ладонью влажные скулы...
 
Лелю все-таки отобрали у няни и передали родной матери. Поблагодарили друг друга, попрощались, сели в УАЗик и поехали обратно. Девочка ревела, не умолкая. Но вдруг наступила тишина. Костанян оглянулся: Леля, сидя на руках у матери, внимательно смотрела на нее, морща лобик, словно силилась вспомнить что-то. Неожиданно она положила голову на грудь матери и заснула крепким сном, сном младенца. "Кровь все-таки потянула", - подумал Костанян и улыбнулся. Он сделал это так, чтобы его усталую, измученную улыбку никто не заметил...
 
Лелю привезли в дом, где у родственников, в полуподвальном помещении, Арина ютилась вместе с сыном и матерью. Бабушка сразу узнала внучку.
 
В первое время с Лелей приходилось говорить по-азербайджански, она не знала и слова на родном языке. Девочка спала только на полу, не умела пользоваться ложкой. С собой в постель она непременно клала тряпичную игрушку, наподобие куклы, которую она привезла с собой "оттуда". Мать смотрела на нее и плакала украдкой - то ли от жалости и боли, то ли от счастья...
 
Сегодня Арина с детьми живет в Армении. Леля выросла, ей скоро семнадцать, она заканчивает среднюю школу, в совершенстве владеет родным, армянским языком и собирается учиться в университете на филолога. Первые три года своего детства она помнит едва - как странный, нелепый сон. Но истрепанную, угловатую свою куклу, дитя войны, Леля бережно хранит до сих пор.
 
Она стала для нее талисманом.
 
2007 год
Tags: Карабах, конфликт, люди
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments