Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Categories:

Снова Каспаров-Карпов (продолжение)

Это продолжение истории о том, как в середине восьмидесятых я следил за матчами Каспарова и Карпова.

Начало, где я рассказывал, как купил дешевый радиоприемник, чтобы слушать репортажи об играх и как ходил в магазин телевизоров, чтобы в прямом эфире смотреть комментарии -- здесь.

А вот и сегодняшняя порция -- как мне удалось побывать на нескольких партиях матча.


Залы и партии

Мне повезло: муж моей сестры дружил с кузеном Каспарова Арменом, который время от времени давал ему пару билетов на игру. Так я и попал на одну из партий второго матча.

«Знающие люди» говорили мне, что нет никакого смысла идти в концертный зал к пяти часам вечера, когда начинается партия, потому что ничего интересного в это время не происходит. Достаточно прийти к семи-половине восьмого, и получить полное удовольствие от партии. Но я, конечно, «знающим людям» не поверил и отправился к Концертному залу имени Чайковского минут за пятнадцать до пяти, то есть до того момента, как один из двух судей матча – болгарин Андрей Малчев или литовец Владас Микенас – запускал часы белых, давая, тем самым, сигнал к началу партии.

Но внутрь меня не пустили. И даже наоборот – милиция оттеснила толпу, а перед входом остановилась большая «тридцать первая» «Волга», из которой вышел Анатолий Карпов и, помахав аплодирующей толпе, прошел в зал. Оцепление не сняли, и буквально через минуту или две к дверям зала имени Чайковского подъехала другая «Волга» – тоже черная, но похуже, «двадцать четвертая». В ней был Каспаров. Его тоже встретили аплодисментами, но энтузиазма было поменьше.

Оцепление сняли, и мы прошли в фойе. Если бы такой матч проходил сегодня, то зрителей, разумеется, проводили бы через металлоискатели. Но двадцать пять лет назад этого не было, а понятие «секюрити» существовало разве что в книжках о капиталистическом Западе. Сумки, однако, заставляли открыть, а потом, проверив содержимое, велели сдать в гардероб.

Казалось, каждый третий человек в фойе зала имени Чайковского был молод, подтянут, одет в серый костюм и внимательно осматривал, буквально ощупывал глазами всех, кто попадал в поле его зрения. Глаза у них были какие-то тоже одинаковые – холодные, злые, без какого-либо выражения. Даже не строгие, а так… пустые. Взгляды были пронизывающие, острые, какие-то беспощадные. Не знаю, были эти ребята работниками КГБ или комсомольцами-активистами, но их присутствие в таком количестве делало фойе местом довольно неуютным.

И я прошел в зал. На входе стояла пара контролеров, а рядом с ними – вы, наверно, уже догадались – пара ребят в серых костюмах. Справа от сцены сидели болельщики Карпова. Слева – Каспарова. Правая сторона зала отсвечивала болотной зеленью полковничьих мундиров. Такого количества полковников я, кажется, никогда в жизни не видел. И это было естественно, ведь Карпов представлял спортивный клуб ЦСКА. Левая сторона была азербайджанско-армянско-еврейской. Это бросалось в глаза. Но народу там было мало. «Видимо, придут попозже», – подумал я и не ошибся.

Тут, видимо, надо объяснить, как проходят шахматные партии с классическим контролем времени.

Соперникам дается по два с половиной часа на обдумывание первых сорока ходов в партии. После этого обычно партия откладывается, а к истраченному времени добавляется по часу на каждые двадцать ходов. Доигрывают отложенные партии на следующий день. Это значит, что сама партия продолжается пять часов (по 2.5 на брата), плюс доигрывание – это уже, как получится.

Итак, ровно в пять часов вечера соперники сошлись на сцене, пожали друг другу руки, и партия началась.

Мне было известно, что над первыми 15-20 ходами соперники обычно почти не думают, так как, в общем, знают их, и что отправляясь на партию, они уже имеют свои домашние заготовки. Например, тот, кто играет белыми, заранее знает, каким он ходом начнет игру. Черные уже тоже знают, что делать, если белые сыграют, скажем, е2-е4. И так далее. Но неожиданностью для меня стало, что Каспаров задумался перед тем, как сделать свой первый ход. Он сидел, не начиная игру, около минуты. Видимо, надо было собраться, сконцентрироваться, настроиться… И вот, Каспаров протянул руку, двинул пешку и записал ход на специальном бланке протокола. Карпов тоже ход сделал не сразу. Но вот, пешка черных двинулась вперед, и партия началась. Совсем, как у Пушкина:

«…Вдруг слабым манием руки
На русских двинул он полки.

И с ними царские дружины
Сошлись в дыму среди равнины:
И грянул бой…»


Не спеша, но довольно быстро соперники сделали ходов 16-17. На все это ушло что-то около получаса. И вдруг, сделав очередной ход, Каспаров встал из-за стола и ушел куда-то за кулисы. Карпов остался на сцене один.

Видимо, Каспаров сделал какой-то новый, неожиданный для соперника ход, который должен был заставить Карпова задуматься. Так оно и было. Наступил миттельшпиль – средняя часть партии, когда играющим надо было решать стратегические задачи.

Ход партии замедлился. Над каждым ходом теперь игроки задумывались минут на 30-40. Зрители потянулись в буфет, где давали советские бутерброды с колбасой и советскую же пепси-колу. Повсюду висели мониторы, на которых можно было видеть позицию и одиноко сидящего на сцене шахматиста (второй, как правило, в это время находился где-то за кулисами, в своей комнате отдыха).

В буфетной очереди за мной стоял парень.

– Не дадут Гарику выиграть, ни за что не дадут!

– Почему, – спросил я.

– Он же еврей! А евреям в этой стране никуда ходу нет… Вот я уже третий год пытаюсь поступить в аспирантуру. Не дают…

Я молчал, не зная, как прокомментировать его откровения.

– Вот и тебе, наверно, так же трудно… – продолжил он. – Ты же тоже еврей.

– Да нет, вроде, – сделал я слабую попытку отбиться, так как не был евреем, да и в аспирантуре учился. Но он перебил меня.

– Значит, тебе повезло. Евреям тоже иногда везет. А вот я никак не пробьюсь. Как приношу документы сдавать, так печать ставят на лицо – это у них знак такой – и все, пиши пропало…

За час до окончания партии двери зала закрывались, чтобы никто не мог войти или выйти. Дело шло к эндшпилю, завершающей стадии партии, когда на доске уже нет ферзей, и игра становится быстрее и динамичнее.

Напряжение в зале достигло апогея. Он наполнялся энергией такой силы, что, казалось, ее можно было ощущать как нечто материальное. Складывалось впечатление, что если поднять в воздух две проволоки, то между ними начнет пробегать искра. Молодые люди в серых костюмах бдительно всматривались в зрителей.

– Ох-хох, – не сказал, а буквально выдохнул сидевший недалеко от меня мужчина, – когда же все это кончится!..

Два серых костюма подошли к нему и вывели из зала. «Нельзя шуметь, это нарушение», – сказали они. Никто не посмел даже пикнуть.

Вывели и двух друзей – мужчин средних лет, у которых нашли маленькие дорожные шахматы. Почему-то в зал запрещалось приносить доски и фигуры. Подсказок боялись, что ли?

– Сейчас он сыграет ладьей на це-шесть, – возбужденно шептал семи-восьми летний мальчик, сидевший рядом со мной.

– Не говори глупостей, – одергивал его отец. – Много ты понимаешь!

Гроссмейстер делал ход, предсказанный мальчиком. На мальчика стали поглядывать соседи.

– А сейчас он не возьмет пешку, а пойдет конем, – снова возбужденно шептал мальчик. Я смотрел на большую демонстрационную доску, не понимая, почему нельзя пешку брать и при чем здесь конь. Но через минуту-другую на сцене делался именно ход конем. Акции юного шахматиста резко шли вверх.

– Ну все, – говорил мальчик, – это ничья. Еще два-три хода и позиция совсем выдохнется.

Сидевшие рядом с мальчиком, смотрели на доску, пытаясь понять, что именно он имел в виду.

И тут Карпов и Каспаров пожали друг другу руки и стали что-то писать на бланках. На демонстрационные доски вывесили значки ½ - ½ . Ничья. В зале раздались аплодисменты. Карповская сторона аплодировала сильнее нашей.

– Третий разряд по шахматам, – гордо сказал отец, глядя по сторонам. Сосед с уважением потрепал мальчика по хохолку.

* * *

Третий матч игрался в Лондоне и Ленинграде. И если Лондон был для меня городом, в реальность существования которого трудно поверить, потому что для ереванского эм-эн-эса был он так же недосягаем, как Зурбаган или, скажем, Изумрудный Город. А вот Ленинград…

И я придумал себе в Ленинграде дело. Созвонился с коллегами из Института имени Герцена и приехал, чтобы рассказать им о теме своей диссертации. А так как я все равно был в Москве, в очередной своей аспирантской поездке, то и стоило это не очень дорого.

За полчаса до начала очередной партии я был у гостиницы «Ленинградская». Таких же, как я, искателей «лишнего билетика» было человек сто. То есть шансы мои были близки к нулю. Но я исправно маячил перед входом, веря в счастливую судьбу и благосклонность небес. И они-таки оказались ко мне благосклонны. Из темноты вынырнул мужчина лет сорока с выраженной еврейской внешностью. Он подошел ко мне и спросил:

– За кого болеете?

– Разумеется, за Каспарова.

– Хорошо. У меня есть для вас билет. Пять рублей – отдаю по номиналу.

Так я попал на девятнадцатую партию. Она была по-своему драматичной, и дело было вот в чем. Победив в шестнадцатой партии, Каспаров стал опережать Карпова на три очка. Казалось, что ему остается совсем немного, чтобы дожать соперника и окончательно утвердиться на олимпе. Но Карпов выиграл семнадцатую, потом – восемнадцатую, и отставал уже всего на одно очко. Скажу сразу – выиграл он и девятнадцатую, сравняв, таким образом, счет.

Три победы Карпова подряд вызвали сильнейший раздор в лагере Каспарова, одного из его тренеров обвинили в предательстве… Но главное, что он сумел собраться и выиграл двадцать вторую партию. К этому времени, однако, я уже был в Москве.

Tags: воспоминания, шахматы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 47 comments