Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Мои "журналистские университеты"

Я уже писал о том, как стал журналистом.

Если пойти по ссылке, то вы выйдете на последнюю часть истории, которая так и называется "Как я стал журналистом. И там есть ссылки на весь рассказ
.

А сейчас я начинаю писать о том, как проходил свои "университеты" -- в журнале под названием AIM -- Armenian International Magazine.

Под катом -- история об освящении церкви в зоне землетрясения и о министре, который не хотел становиться крестным отцом.


МОИ "ЖУРНАЛИСТСКИЕ УНИВЕРСИТЕТЫ"

"Журналистскими университетами" для меня стало издание под названием AIM – Armenian International Magazine. Это был диаспорский журнал, выходивший ежемесячно в Лос-Анджелесе и довольно популярный за пределами Армении.

Редактором была Салпи Арутюнян-Казарян, а издателем – Вардан Осканян, вскорости ставший заместителем министра иностранных дел, а спустя пару лет и министром. С Салпи мы встретились в мае 1995 года в Ереване, и она предложила мне сотрудничать с журналом, причем сразу в качестве корреспондента, редактора по Армении, и чего-то вроде шефа ереванского бюро. Естественно, я немедленно согласился, тем более, что и зарплата была для тех лет стабильной и, по моему пониманию, неплохой – целых сто пятьдесят долларов.

В офисе нас было двое – вместе со мной работала пышноволосая девушка, занимавшаяся логистикой и отвечавшая за все, кроме журналистики. В ее ведении были все деньги, включая зарплаты и гонорары, она занималась распространением журнала, покупкой разных необходимых для офиса вещей и так далее.

С нами работали фотографы – Рубик Мангасарян, Завен Хачикян и Мхитар Хачатрян.

В распоряжении редакции был допотопный «Макинтош» – вертикальная стойка с маленьким экраном, годным только на то, чтобы набирать тексты. Фотографии правились на рубикином компьютере, экран которого был значительно больше.

Работа в AIM серьезно отличалась от того, что я делал в газете «Свобода». Редакторша требовала, чтобы я постоянно куда-то ходил или ездил, встречался с людьми, ходил на различные мероприятия, брал интервью, которые никогда не печатались… Я готовил одну-две большие статьи в неделю на английском языке, которые потом нещадно редактировались в Америке. И я никак не мог понять, как работают редакторские мозги, то есть по какому принципу куски текста в статьях переставляются местами, что-то убирается, и почему в ту или иную статью нужно бывало добывать новую информацию, причем иногда столько, что это вполне тянуло еще на одну публикацию.

Сейчас, перечитывая написанное в 1995-1996 годах, когда я работал в AIM, вижу, что писал я тогда вполне по-советски. Собственно, я и не мог писать иначе, потому что у меня не было перед глазами примеров другой журналистики, другого подхода к событиям и фактам. А в американской редакции мне не объясняли, чего именно от меня хотят, предпочитая перекраивать и переиначивать уже написанные тексты. Собственно, некоторые правки ставят меня в тупик и сейчас, но это совсем другой разговор.  

И все равно, AIM был для меня настоящим «университетом» журналистики, многому меня научившим.

И что интересно: статьи, которые так и не были опубликованы в журнале AIM, сегодня для меня не менее ценны и значимы, чем те, которые вышли в свет. Не знаю, почему они не были приняты, да и сейчас это уже неактуально. Хорошо, что некоторые остались в архиве. Остались и истории, связанные с этими статьями.


Было у крестьянина два сына…

Дело было в августе 1996 года. Поскольку AIM был изданием диаспорским, то мне приходилось то и дело освещать разные события, связанные с деятельностью диаспоры в Армении.

На этот раз лос-анджелесская редакторша предложила мне написать об освящении церкви, отреставрированной усилиями одной из диаспорских организаций в зоне землетрясения – километрах в двадцати от Спитака.

Задание было получено без энтузиазма – я не любил писать о проектах зарубежных армян в Армении. Мне казалось, что они не стоят того, чтоб о них шуметь на весь мир. Но начальница проявила кремниевую твердость, и я был вынужден подчиниться.

Началось все, конечно, с пресс-конференции в Ереване, на которой я мирно уснул, пока французский армянин с пышной шевелюрой рассказывал что-то о том, как хороша и важна его организация. Я бы так и проспал всю пресс-конференцию, если бы он вдруг не сказал о том, что, дескать, он собирается разворачивать деятельность в Армении, чтобы научить всех нас «жить по-армянски».

Я проснулся от возмущения. Как смеет этот человек меня учить «армянскому» образу жизни?! Меня, всю свою жизнь прожившего в Армении? Что может он, обладатель французского паспорта, добавить к моей армянской жизни, в которой на кухне городской квартиры стоит печка, а дети мерзнут зимой. И чему может научить меня этот благополучный и холеный француз? Фольклорным песенкам?

И когда редактор позвонила мне вечером, чтобы узнать о результате пресс-конференции, я излил ей по телефону всю свою желчь по этому поводу. Но это не помогло. Статью об освящении этой церкви все равно надо было писать. Так что на следующее утро в назначенное время я уже сидел в красном автобусе, который готовился отвезти журналистов в Спитакский район. Собственно, автобусов было три. В одном ехали журналисты, а в двух других – заграничные армяне из США, Франции, Англии, Германии, Италии, Греции… Ведь это на их деньги была восстановлена церковь, на освящение которой мы все и ехали. Отдельно, в голове колонны, ехала пара черных легковых машин с номенклатурными гостями. И, конечно, тут же были сопровождавшие нас желто-синие машины ГАИ.

Колонна проехала разрушенный Спитак и стала подниматься в гору – все выше и выше. На пути показалась деревня. Кое-где были видны развалины, оставшиеся от землетрясения, но были и заново отстроенные дома, были и такие, где шло строительство. Люди же, жители этой деревни, казалось, все собрались в центре, напротив сельсовета.

И когда мы проезжали мимо, сельчане сосредоточенно махали трехцветными армянскими флагами, а девочки, одетые в длинные платья красно-коричневого цвета, танцевали какой-то народный танец. Наш кортеж невозмутимо проехал мимо танцующих детей, обдав их облаком пыли. Та же история повторилась в следующей деревне, потом в третьей…

А церковь стояла на холме в четвертой деревеньке. Мы подъехали туда к десяти часам утра. Колючие лучи солнца уже начинали чувствительно бить по голове, по плечам и рукам. Ведь август в армянских горах – это совершенно безоблачное синее небо, раскаленное безжалостное жаркое солнце, выжженная желтая и жесткая трава и серая пыль.

Вокруг заново отстроенной церквушки собралась толпа, которую сдерживали полицейские и несколько охранников в черных костюмах. Внутри было полутемно и прохладно. На длинных скамейках ближе к алтарю уже восседали диаспорцы. Я пристроился где-то сзади. Спустя некоторое время началась суета, обычно сопровождающая появление важных людей. И важные люди появились. В церковь вошло несколько министров, несколько депутатов и прочее начальство.

«Ну и связи у этой организации, – подумал я, – и церковное начальство здесь, и светское – министры, депутаты…»

И вот, наконец вошел католикос, которого в строгом, почти военном порядке сопровождал сонм епископов.

– Святой отец, святой отец! – раздался вдруг женский голос с диаспорских рядов.

Епископы невозмутимо шли вперед, по направлению к алтарю.

– Святой отец, святой отеееец! – голос был настойчив и требователен. Епископы в своих черно-золотистых облачениях продолжали медленное шествие.

– Святой отец! – кричала маленькая старушка, размахивая маленьким носовым платочком и от возбуждения, кажется, даже подпрыгивая на месте.

Наконец с ней поравнялся один из епископов, находившийся где-то в конце списка и, кажется, кивнул.

– Здравствуйте, святой отец, – вовсю благоговея, сказала старушка и села с видом исполненного долга и морального превосходства.

– Крестных отцов прошу встать у своих колонн, – строго сказал католикос загадочную фразу. Все крестные отцы здесь? Все? Тогда можно начинать.

Оказывается, в церемонию входило крещение всех колонн церкви, и у каждой должен был быть крестный. Четыре колонны были в алтаре, и еще двенадцать поддерживали свод однонефной базилики. На каждой колонне на высоте примерно человеческого роста была прикреплена офисная бумажка с какой-то надписью, напечатанной на лазерном принтере. Я напряг зрение: «Фома» – было написано на ближней ко мне. На соседней было «Фаддей».

Я понял: колонны надо было наречь этими именами. Ну а четыре алтарные, соответственно, должны были получить имена четырех евангелистов: Матфея, Марка, Луки и Иоанна.

… «Благословляю и освящаю этим святым крестом и святым евангелием», – запел католикос, телеоператоры нагнулись к визирам камер, а диаспорцы достали «мыльницы» и стали озарять церковный зал вспышками фотоаппаратов.

В алтаре было многолюдно. Епископы толпой взирали на то, как предстоятель проводил церемонию. Вдруг в монотонном пении на мгновение возникла пауза. Это близорукий католикос пытался прочитать имя, написанное на бумаге. Но вот, он нараспев сказал «Матфей», и дело пошло дальше.

Процедуру надо было повторить у каждой колонны. После второй колонны публика начала скучать. После третьей заскучали и епископы, тоскующими глазами посматривая на людей в церкви. Католикос, переходя от одной колонны к другой, пел «благословляю и освящаю»… Словом, процесс шел. По самым оптимистическим оценкам, все это должно было продлиться по крайней мере еще два часа.

Я вышел на улицу.

Яркое палящее солнце. Жара. И большая толпа перед церковью. Толпа – это жители окрестных деревень. Десятки инвалидов – в Спитакском районе после землетрясения инвалидов было много – безногие, безрукие, она стояли или сидели на земле. Их окружали женщины с детьми, старики… Многие пришли сюда пешком из соседних деревень, выйдя из дому чуть ли не с рассветом, чтобы успеть к началу, а если повезет, еще и занять позиции поближе к церкви. Люди были одеты в свои лучшие, чистые и опрятные одежды, но все равно выглядели неухоженными, бедными, чтобы не сказать нищими. С непокрытыми головами, они стояли под палящим августовским солнцем. Мужчины курили.

Кто-то ждал, надеясь, что католикос, глава армянской церкви, закончив церемонию освящения, благословит их. Были, конечно, и такие, кто искренне верил в Бога и верил, что в честь такого события всемогущий как-то себя проявит. Ну и кто-то, конечно, пришел, чтобы увидеть высокопоставленных столичных гостей.

Неподалеку за совершенно невозможные деньги продавали теплые кока-колу и фанту. Рядом пристроилась продавщица семечек. В деревенской пыли бродили какие-то люди. Приятно было видеть, как диаспорские студенты, строившие церковь, весело общаются с жителями села.

Солнце пекло. Статья, которую надо было написать, теребила мою совесть. Надо было работать.

Включив диктофон, я поговорил с некрасивой девушкой, выделявшейся типично армянской внешностью и оказавшейся студенткой из Калифорнии, с архитектором из Германии, со старым знакомым из Лондона, с врачом из Франции. Они рассказывали, как строили церковь, как приезжали сюда, в эту нищую деревушку, на свои деньги, чтобы провести здесь пару месяцев в году. Сейчас, прожив уже больше шести лет в Лондоне, я, кажется, начал чувствовать, что именно влекло их к нам. Но тогда я не мог их понять. То, что они делали, было из другой, благополучной западной жизни и никак не стыковалось с действительностью маленькой и бедной постсоветской Армении.

Но вернемся в 1996 год и в полуразрушенную землетрясением деревню недалеко от Спитака. Материал был собран, статью можно было писать. Но для этого надо было вернуться в Ереван, находящийся в ста пятидесяти километрах от этой горной деревушки. А транспорта не было.

Неподалеку от церкви стояли архитекторы. Я подошел к ним. В центре стоял бывший главных архитектор Еревана Джим Торосян, с которым я был знаком много лет. Архитекторы курили и травили анекдоты. Я тоже закурил. К нашей группе подошел зять Торосяна, министр иностранных дел Армении Ваан Папазян.

Министр был прекрасно одет. Складка на светлых брюках была идеальной. Коричневые туфли отсвечивали Парижем и Миланом. Но не успел Ваан закурить, как к нему подошел один из жителей деревни.

– Вай, дорогой министр-джан! – сказал он, и стало ясно, что он уже принял грамм триста-триста пятьдесят. – Ты наш самый главный армянский министр. Тебя весь мир знает, ты представляешь нашу нацию. Спасибо, что ты приехал сюда, на открытие нашей церкви, министр-джан.

Ваан в ответ что-то промямлил.

– Ты обязательно должен стать крестным моего сына! Сейчас его будут крестить, и ты должен стать его крестным отцом.

Я с интересом смотрел на «министра-джан». Было ясно, что он не согласится, но было интересно, как именно.

– Я не готов стать крестным отцом, – наконец сказал он, – к этому нужно подходить серьезно, внутренне готовиться…

– Вай, министр-джан, что ты говоришь?! У меня два сына. Старшему четырнадцать. Я его назвал Левон, в честь нашего царя.

Четырнадцать лет назад «царь» Левон Тер-Петросян был еще рядовым доктором наук, и никак не предполагал, что ему предстоит стать первым президентом Армении.

– А младшего – ему двенадцать лет – я назвал в честь нашего главного министра, в твою честь… Вахагном.

Да, имя, конечно, созвучное Ваану, но, поверьте совершенно другое. Подвыпившйи глава семейства явно перепутал – то ли имя сына, то ли имя министра. Скорее, второе, потому что после трехсот грамм имя сына все-таки не забывают. Рановато…

Ваан прятал улыбку. Мы прятались за спину подвыпившего отца двух детей, чтоб он не увидел, как мы смеемся.

Как удалось Ваану избавиться от потенциального кума, я уже не помню.


* * *

Когда церемония освящения храма закончилась, нас всех пригласили «отведать кусок хлеба». Кормили в каком-то длинном помещении, похожем на ангар. Перед ним толпились жители деревни. В самом же ангаре за отдельным маленьким столиком сидел переодевшийся в новую, «домашнюю» рясу католикос и ел. Возле него за отдельным столом питалась номенклатура.

– Вы журналист? Тогда вам за тот стол, – сказала мне девушка-распорядитель, указывая на перенаселенный стол где-то в темном конце ангара.

Я поблагодарил и вышел. В Ереван я добрался на попутной машине. Статью я, конечно, написал, и она, конечно, даже вышла в свет, правда, изрядно обкорнанная требовательной лос-анджелесской редакторшей. Никакого творческого удовлетворения она мне не доставила. И если бы не эпизод с крестьянином, назвавшим сына Вахагном в честь младшего научного сотрудника института истории Ваана Папазяна, то и забыл бы я всю эту историю…

 
Tags: воспоминания, журналистика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments