Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Category:

"Личная песнь" Чаренца

Я впервые услышал эти стихи двенадцать лет назад. Было это в одной из деревень, находящихся недалеко от Еревана. Нас, человек пять-семь из артистической ереванской тусовки, по какому-то поводу угощали и поили водкой.

И когда все уже немного выпили, когда телятина, сваренная с картошкой, остыла, а водка нагрелась, из-за стола поднялся Вова Мсрян. Вы можете помнить его по роли Паганини, которую он так блестяще сыграл в советском сериале про этого гениального музыканта. Или по другим ролям в кино – их много.

«Чаренца почитай, Чаренца», – зашумели друзья-актеры. Вова свесил голову, длинные полуседые волосы упали на плечи, он как-то изменился внешне, подтянулся, глаза зажглись, и… и начал читать – естественно, по-армянски – вот это стихотворение:


Оставив в Карсе у реки свой дом старинный и родной,
Оставив Карс и Карса сад, и неба прииск голубой,
И Каринэ Котанджеан не досказав «Господь с тобой»,
Брожу теперь, скитальцем став, дорогой дальней и чужой.

Брожу, бездомный, а вокруг мелькают лица, что ни миг,
Вокруг грохочет и бурлит мир, потерявший лад и лик,
Кто скажет мне, зачем живешь? Кто скажем мне, чего достиг?
Ах, эти лица, словно их топор вырезывал тупой.

Как надоедливый напев, застряла в горле эта жизнь,
Как будто раною сквозной открылась в сердце эта жизнь,
И песни, горла не найдя, остались в сердце и сплелись
В свинцовый слиток немоты, налитый болью и тоской.

Но пусть горланит этот мир вплоть до скончания времен,
Я – инвалид и сумасброд, изгнанник вечный – осужден
Идти к обители теней, на край Амента, через сон,
Высокой, звездной и седой своей сновиденной тропой.

И вот уже для всех грехов мне сердцем утешитель дан,
Я невозвратен, я уже бреду путями дальних стран.
Увидев в Карсе где-нибудь вдруг Каринэ Котанджеан,
Скажите ей, Чаренц сказал – Господь с тобой, Господь с тобой…

(Перевод Карена Свасяна. Есть и несколько других, но это единственный доступный мне здесь и сейчас. Оригинал я поместил в самый конец этой записи.)

Я был ошеломлен. Меня потрясла нежность, лиричность, какая-то беззащитность этого – совсем еще юношеского – стиха. Я был заворожен ритмом (извините за подробность, это восьмистопный ямб), внутренними рифмами, подчеркивающими паузу в середине строки. Упоминание имени и фамилии адресата – Каринэ Котанджян – было довольно необычным для поэзии, но таким знакомым со школьных лет, когда одноклассники называют друг друга по имени и фамилии и потом всю жизнь так и обращаются друг к другу.

И как блестяще читал эти стихи Вова Мсрян, один из лучших армянских актеров своего поколения…

Это было откровением. К стыду моему, я не знал этого стихотворения. И мне захотелось найти его, перечитать, вникнуть, почувствовать. Но не тут-то было. Сначала, как это бывает со мной довольно часто, я помнил ощущение от стиха, но не помнил ни одного слова. Хотя иногда меня пронзало: «Увидев в Карсе где-нибудь вдруг Каринэ Котанджеан, // Скажите ей, Чаренц сказал – Господь с тобой, Господь с тобой…»

(Такое написание армянских фамилий – «еа» вместо «я» в суффиксе – в поэтическом тексте считается допустимым.)

Это было напоминанием, появлявшимся и исчезавшим. Это была игра в прятки, или, скорее, в жмурки, в которой мне была отведена роль ведущего, с закрытыми глазами пытающегося найти, поймать исчезающую тень, оставляющую за собой легкий хлопок в ладоши, запах, легкое дуновение, какие-то неясные прикосновения.



Но я нашел его. Вернее, видимо, стихотворение, наконец, сжалилось и согласилось, чтобы я его нашел. И коллега принес мне из дому один из томов собрания сочинений Чаренца с закладкой на странице, где я наконец смог прочитать «Личную песнь». Но прятки продолжались: спустя пару недель меня ранили, я попал в больницу, и том Чаренца с закладкой так и остался лежать на книжном шкафу.

Спустя несколько месяцев я переехал в Лондон. Но о стихотворении не забыл. И первому же из моих друзей, приезжавшему сюда, я поручил найти сборник Чаренца, купить и привезти сюда. Что он и сделал. Но… этого стихотворения в сборнике не было. Прятки (а может, жмурки) продолжались.

Потом я обнаружил в Лондоне очень приличную, принадлежащую «Армянскому институту» библиотеку с книгами на армянском и об Армении. Есть там и собрание сочинений Чаренца. Правда, его тома стоят на разных полках и в разных местах, но мне было позволено копаться в книгах. Как обычно бывает, я нашел самые неожиданные книги. Например, школьные учебники, по которым еще я в свое время учил грамматику, одно из академических сочинений Левона Тер-Петросяна – тех времен, когда он и представить не мог, что когда-нибудь станет президентом страны, с десяток книг, которые были в моей домашней библиотеке…

Том Чаренца с «Личной песнью» я держал в руках один раз. И было это вечером того дня, когда мы узнали об убийстве в Стамбуле Гранта Динка и собрались в библиотеке, чтобы погоревать, поговорить друг с другом, вспомнить Гранта и подумать, что мы можем сделать для его памяти. В такой вечер я не мог даже и помыслить о том, чтобы переписать его. Когда я вернулся в библиотеку через неделю, книги не было. Она снова испарилась.

Со мной так бывает. В конце концов, я заполучил не только текст самого стихотворения, но и несколько его переводов. Правда, теперь от меня прячется один из переводов, но я знаю, что это поправимо.

Главное, что я могу перечитывать оригинал и наслаждаться этим замечательным стихом.

А такой ли он замечательный? Да, он очень мелодичен и ритмичен. Восточное стихосложение в нем видно, что называется, невооруженным глазом: это и манера рифмовать (aaaa bbba ccca ddda eeea), когда все концовочные стихи рифмуются с первым четверостишием, и упоминание автора в последней строке, и внутренние рифмы, и цезуры… Но в нем также выбивающееся из стилистики текста (я имею в виду в оригинале) русское слово «топор», и шаблонная для армянской поэзии рифмовка «песня – рана» (երգ – վերք), и аллюзии из романтической поэзии. Вот сравните:

У Чаренца:

Брожу, бездомный, а вокруг мелькают лица, что ни миг,
Вокруг грохочет и бурлит мир, потерявший лад и лик,
Кто скажет мне, зачем живешь? Кто скажем мне, чего достиг?
Ах, эти лица, словно их топор вырезывал тупой.

Как надоедливый напев, застряла в горле эта жизнь,
Как будто раною сквозной открылась в сердце эта жизнь,
И песни, горла не найдя, остались в сердце и сплелись
В свинцовый слиток немоты, налитый болью и тоской.

Но пусть горланит этот мир вплоть до скончания времен,
Я – инвалид и сумасброд, изгнанник вечный – осужден…


У Лермонтова:

Как часто, пестрою толпою окружен,
Когда передо мной, как будто бы сквозь сон,
При шуме музыки и пляски,
При диком шепоте затверженных речей,
Мелькают образы бездушные людей,
Приличьем стянутые маски,
Когда касаются холодных рук моих
С небрежной смелостью красавиц городских
Давно бестрепетные руки, –
Наружно погружась в их блеск и суету,
Ласкаю я в душе старинную мечту,
Погибших лет святые звуки.
И если как-нибудь на миг удастся мне
Забыться, — памятью к недавней старине
Лечу я вольной, вольной птицей…


Ну и в самом конце – явный стилистический ляп: в одной строчке дважды употребляется слово «сказать».

Наверняка, можно найти и другие огрехи, погрешности и упущения. Но удивительным образом, когда я слышу или читаю это стихотворение, все они исчезают куда-то, и остается лишь магия ритма, волшебство слов, очарование образов и такое юношески-беспомощное «Каринэ Котанджян».

Но о чем это стихотворение? О том, как двадцатидвухлетний автор запоздало прощается со своей подругой, которой посвятил целую книгу и массу лирических стихотворений? О том, что он оставил родной город и любимую девушку ради того, чтобы двигаться вперед, в Космос, по «путям разных стран». Наверняка, и об этом. Но сегодня мне, человеку средних уже лет с жизненным опытом, который явно побольше, чем был тогда у Чаренца, кажется, что это стихотворение о времени. О его течении и невозвратности.

Хотя, казалось бы, оно, скорее, о пространстве. Ведь действительно, его лирический герой ушел – из. Из города, который явно назван, – это Карс. Ушел, оставив отчий дом, сад и Каринэ Котанджян. Ушел, чтобы бродить «дорогой дальней и чужой», идти «к обители теней, на край Амента, через сон»… Иначе говоря, в неизвестность.

Но где в этом стихотворении пространство, если не считать города Карс? Его нет. Оно очень расплывчато, неопределенно, неясно и непонятно. Оно и чуждо. Автору в нем некомфортно. На самом же деле, так оставляют дом, чтобы почувствовать себя старше, чтобы утвердить свою самостоятельность и самость.

Собственно, сам город Карс, который в ходе Первой мировой войны и сразу после нее несколько раз переходил из рук в руки, а ко времени написания этого стихотворения был в центре яростного спора между Республикой Армения и Турцией (а также еще и буквально пару месяцев назад «столицей» Юго-Западной Кавказской демократической республики), уже давно перестал быть тем самым Карсом, в котором родился и вырос Чаренц. Того Карса уже не было.

Получается, что времена изменились, и он, лирический герой, уже никак и никогда не вернется в «свой» Карс. Собственно, он никогда не вернется и к той Каринэ Котанджян, которой посвящал стихи. Изменится он сам, изменится и она.

Вот я и сказал ключевое слово – «время». Без него смысл этого текста беден, а само стихотворение теряет для меня огромную долю своего очарования.

А ведь время пространственно – хотя бы потому, что для преодоления пространства нужно время. А еще потому, что пространство изменяет сам ход времени, его течение. И отправляясь в путь «… к обители теней, на край Амента, через сон, // Высокой, звездной и седой своей сновиденной тропой», автор (или, скорее, лирический герой) уходит во времени больше, чем в пространстве. Он ушел нитокуда в никуда. Таких географических понятий не существует. «Никуда» – понятие временное, потому что оттуда нельзя вернуться: «Я невозвратен, я уже бреду путями дальних стран».

Чаренц это знал. Знаю и я. И поэтому, может быть, мне особенно близко это стихотворение. Вот оно на армянском. Я его больше не потеряю.



ՏԱՂ ԱՆՁՆԱԿԱՆ

Թողած Կարսում, գետի ափին, տունս՝ շինված անտաշ քարով,
Կարսը թողած, Կարսի այգին ու հայրենի երկինքը մով
Եվ Կարինե Քոթանճյանին անգամ չասած մնաս բարով -
Ա՜նց եմ կենում հիմա օտար քաղաքների ճանապարհով:

Անց եմ կենում. շուրջս - մարդիկ, շուրջս դեմքեր հազա՜ր-հազա՜ր.
Շուրջս աշխարհն է աղմկում, մարդկային կյանքն անհավասար. -
Եվ ո՞վ կասի՝ ինչո՞ւ ես դու, և ո՞վ կասի, թե ո՞ւր հասար,
Դեմքերը, ախ, բութ են այնպես՝ կարծես շինված են տապարով:

Գորշ, տաղտկալի ու խելագար երգ է կարծես այս կյանքը մի.
Ինչ-որ մեկի սրտում բացված վերք է կարծես այս կյանքը մի,
Եվ ո՞ւմ համար, էլ ո՞ւմ համար կարոտակեզ երգե հիմի
Սիրտս՝ լցված տարիների սեղմ արճիճով ու կապարով:

Բայց շուրջս թող որքան կուզե աշխարհը այս խնդա, ցնդի -
Ես -հաշմանդամ ու խելագար ու հավիտյա՜ն վտարանդի՝
Դեպի երկի՜նք պիտի գնամ, դեպի եզերքը Ամենտի -
Իմ բա՜րձր, հին ու աստղային երազների ճանապարհով...

Ու էլ ամե՛ն մեղքի համար սիրտս հիմա ունի ներում.
Պիտի անդարձ ես հեռանամ, պիտի գնամ՝ ա՛չքս է հեռուն.
Թե Կարինե Քոթանճյանին տեսնեք Կարսի փողոցներում -
Ասե՛ք նրան՝ Չարենցն ասավ -մնաս բարո՜վ, մնաս բարո՜վ...


1919


Tags: поэзия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 27 comments