Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Category:

Двенадцатый подъезд

Есть такой известный… да что там известный, скажем прямо – знаменитый армянский оперный певец Барсег Туманян. У него прекрасный бас-баритон, он победитель то ли пяти, то ли шести престижнейших международных конкурсов, пел чуть ли не на всех лучших оперных сценах… Ну и так далее.

Мы с Барсегом – друзья детства. Учились в одном классе, сидели за одной партой, вместе хулиганили… Правда курить он стал раньше меня, но это уже нюансы.

Когда в первой половине восьмидесятых я поступил в Москве в аспирантуру, Барсегу пришла повестка в армию. К тому времени он как раз окончил консерваторию, успел пройти стажировку в Ла-Скале и победить на нескольких конкурсах. Словом, он как раз созрел для службы в доблестных вооруженных силах СССР.

Но вместо того, чтобы явиться в военкомат, Барсег сел на самолет и отправился в Москву. Там он пошел к генералу Александрову – художественному руководителю знаменитого военного ансамбля. То ли он ему спел, то ли просто сказал, кто он такой – я не знаю. Но знаю я, что Барсег генералу приглянулся, и тот немедленно принял его в Дважды Краснознаменный Академический ансамбль песни и пляски Советской армии имени Александрова (это был отец генерала – тоже генерал). А приняв, немедленно увез в гастроли в Испанию.

Барсег стал солистом знаменитого ансамбля, и вопрос его военной службы был, таким образом, решен. Пел он, главным образом, оперные арии. Представляете, стоял на сцене этот огромный хор (кстати, хор фантастического качества), перед ним сидели музыканты, начинавшие играть вступление к арии тореадора Эскамильо из Кармен… на баянах и балалайках. После начальных тактов появлялся Барсег и пел по-французски: «Тост, друзья, я ваш принимаю...», то есть «Votre toast, je veux vous le rendre Senors…»

И хорошо пел!..

В то время, когда Барсег не был на гастролях, а я не сидел над диссертацией, мы общались, ходили друг к другу в гости, немного шалили… Чем же еще могут заниматься два армянина в Москве середины восьмидесятых годов?

Дело было морозной зимой. Позвонил мне как-то Барсег, и говорит: «Что ты делаешь сегодня вечером?» А я как раз был совершенно свободен. Так я ему и сказал.

«Давай, – говорит, – пойдем в Большой театр. Там как раз сегодня «Борис Годунов» в прекрасном исполнении. Сам Нестеренко будет петь!»

А надобно сказать, что параллельно со службой в армии, Барсег проходил стажировку в Московской консерватории у знаменитого баса Евгения Нестеренко.

«А как с билетами», – спросил я.

«Это не твоя проблема», – авторитетно сказал он.

С моей стороны было бы глупо не соглашаться с таким предложением, тем более, что, как я только что сказал, делать мне в тот вечер было совершенно нечего. И вот, где-то мы в районе семи часов вечера, мы с Барсегом стояли под колоннами Большого театра.

Было морозно. То есть, было очень холодно. По нашим меркам даже чрезвычайно холодно. Градусов, наверное, за тридцать.

Помните фильм «Мимино»? Помните, как, замерзая, стояли у входа в Большой театр Мимино и Рубик-джан, дожидаясь Ларисы Ивановны? Мне сейчас кажется, что и мы с Барсегом выглядели примерно так же. Главное, что стояли мы примерно на том же месте. И не успели мы постоять там и пяти минут, как к нам стали подходить какие-то личности: «лишний билетик не хотите ли»?

О чем вопрос! Но просто так они «билетика» не отдавали. Они их обменивали. За пару билетов на Годунова они просили билеты на «Лебединое озеро» на следующий четверг, или на «Риголетто» через две недели.

«Согласен, – говорил Барсег. – только у меня сейчас нет с собой этих билетов. Давайте я вместо них дам вам десять рублей».

«Нет, зачем мне десять рублей, мне нужны билеты на «Риголетто», – отвечала очередная личность.

«Ну ладно, – говорил Барсег, – давайте я дам вам за сегодняшние билеты…»

«Что?» – навостряла уши личность.

«Шапку! Смотрите, какая у меня отличная шапка», – говорил он.

Но личности шапками не интересовались. А зря, потому что был у Барсега отличный монгольский малахай – теплый, рыжий, длинноухий…

Все это продолжалось минут пятнадцать. Вдруг Барсег, увидев маленькую женщину, деловито входившую в здание, сорвался с места и бросился за ней. Это была жена Нестеренко. Я, естественно, ввинтился в толпу следом, не упуская его из вида.

Увидев Барсега, она удовлетворенно кивнула: «Это со мной», – небрежно бросила она билетерше, и мы попали в Большой театр.

«После спектакля подойдете к двенадцатому подъезду поблагодарить маэстро», – сказала она и исчезла.

На меня эта загадочная фраза не произвела никакого впечатления. Барсега же она ввергла в состояние бешенства. «Не пойду я никуда, – шипел он сквозь зубы, – пусть сама она идет к двенадцатому подъезду…»

«В чем дело», – спросил я, ничего не понимая.

Оказалось, что жена знаменитого баса хотела, чтобы в качестве платы за то, что она провела нас в театр, мы после спектакля, встав у этого пресловутого подъезда, ждали, когда Нестеренко, переодевшись и сняв грим, выйдет из здания. А когда он выйдет, мы должны были кричать «браво», аплодировать и всячески выражать восторг перед его оперным гением и талантом.

«Послушай, – сказал ему я, – это твой мир. Если тебе нужно оказаться там, то можешь на меня рассчитывать: я ради тебя отправлюсь к этому подъезду и буду кричать, хлопать, и если надо готов даже снег подметать перед его ногами».

«Никогда этого не будет!» – отрезал он, и мы поспешили в зал, так как спектакль уже начинался.

Но билетов-то у нас не было. Поэтому, поднявшись до самой верхотуры, мы просочились на галерку и тихонько пристроились где-то у входа. Но не прошло и пяти минут, как в зал вошла билетерша и потребовала, чтобы мы предъявили билеты.

В результате вместо того, чтобы наслаждаться прологом, мы отбивались от билетерши. Она выставила нас из боковой двери, но мы тут же вернулись в зал из центральной. Как раз к моменту, когда хор пел:

«На кого ты нас покидаешь,
Отец наш!
На кого ты нас оставляешь,
Родимый!»

Но билетерша прекрасно знала свое дело и вскоре снова обнаружила нас в зале.

Запахло скандалом. Послышалось слово «милиция».

А на сцене дьяк Щелканов тем временем пел: «Православные! Неумолим боярин!»

Барсегу это надоело. Нет, не ария дьяка, а настойчивость билетерши. Он взял ее под руку, вывел из зала, и вручил ей пятерку. После этого она забыла о нашем существовании.

Так что мы смогли сполна насладиться арией Бориса в прекрасном исполнении Нестеренко:

«Скорбит душа,
Какой-то страх невольный
Зловещим предчувствием
Сковал мне сердце...»

Никаких зловещих предчувствий у нас не было. Мы с удовольствием в антракте спустились в буфет, встретили там певицу Аракс Давтян, только что дебютировавшую в «Большом» как Виолетта в «Травиате» Верди, потрепались и вернулись на свои комфортабельные ступеньки на галерочной лестнице.

На сцене все было, как и должно было быть. Пимен писал летопись («Еще одно, последнее сказанье, и летопись окончена моя»), Лжедимитрий мечтал о Марине Мнишек, Марина же, в свою очередь, мечтала о московском троне…

После третьего акта народ потянулся домой. Мы нашли места в партере и с комфортом слушали, как Борис страдал, а юродивый жаловался:

«А-а! А! Обидели юродивого!
А-а! Отняли копеечку! А-а! А-а!...

Мальчишки отняли копеечку,
вели-ка их зарезать,
как ты зарезал маленького царевича».

И никакие Ларисы Ивановны не омрачали нашего наслаждения музыкой.

Это был блестящий спектакль. Я благодарен Барсегу за него. Когда он закончился, мы подошли к двенадцатому подъезду. Но издалека. Так, чтобы нас не было видно. Перед дверьми стояло человек двадцать. Было холодно. Они подпрыгивали, притоптывали, били себя по бокам, чтобы согреться. Наконец дверь распахнулась. Они немедленно изобразили высшую степень восторга, стали хлопать в ладоши и кричать «браво».

Нестеренко благосклонно помахал им рукой и сел в машину.

Мы стояли не противоположном тротуаре. На усах у меня проступил иней. Барсег отвернулся: «Пошли отсюда».

И мы направились в метро.
Tags: воспоминания, музыка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 19 comments