Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Categories:

Этот легендарный Миша Калантар

В Кишиневе я хотел побывать на могиле Миши Калантара.
 
Миша был удивительнейшим человеком. Что-то в нем было сродни Сергею Довлатову. Это «что-то» я бы охарактеризовал как внутренняя несовместимость с советской жизнью. При этом Миша работал фотокорреспондентом газеты «Коммунист».
 
Работал он ни шатко ни валко – так же, как работали многие советские журналисты. Он не мог год за годом фотографировать передовиков производства, а в перерывах пробавляться халтурными съемками продукции ереванского коньячного завода. Но он был вынужден делать это.

Главной формой его внутреннего протеста было пьянство. Не просто беспробудное, но озорное, веселое, легкое пьянство.
 
«Не вижу повода, чтобы не выпить», – говорил он, покупая свое любимое крепленое вино (кажется, «Арташат») в ближайшем гастрономе.
 
Недавно я прочитал это его высказывание как эпиграф к книге воспоминаний ереванского журналиста Ашота Газазяна.
 
Миша любил выпивать под оперную музыку. Он включал «Аиду» Верди и начинал веселое застолье. «Ах, как бы я послушал опера-вагнера», – говорил он, оказываясь в компании, где знакомство с оперой считалось чем-то зазорным и «не нашим».
 
Выпивка становилась чем-то пантагрюэлическим, переходя в разряд, как сейчас принято говорить, альтернативной или контркультуры. «Сколько бы тебе понадобилось времени, чтобы выпить все, что есть в этом магазине», – спрашивал он, а потом мы начинали импровизировать на тему закусок к этой выпивке.
 
У него, наверно, не хватило довлатовской литературной жилки, чтобы писать. Он видел мир не на кончике пера, а в объективе фотоаппарата. Известно, что когда его направляли делать снимки комбайнеров, он обязательно брал с собой бритву, так как знал, что комбайнер обязательно будет небрит – с трехдневной щетиной на щеках. Приезжая на поле, Миша выбирал ракурс, в котором будет снимать комбайнера, потом доставал бритву и брил ту часть обветренного, загорелого стахановского лица, которая попадет в объектив. «Остальное побреешь сам, – говорил он сконфуженному передовику, – и помни, что бриться надо каждый день, а не по воскресеньям».
 
В какой-то момент это окончательно надоело его начальству и Мише дали выговор «за профессиональный цинизм».
 
Представляете? Выговор за профессиональный цинизм!
 
Наверно, именно потому, что он был фотографом, его мышление было афористичным. Его выражения помнятся как максимы: «Сволочь ты, – говорил он, – в самом лучшем смысле этого слова».
 
Еще одной формой протеста для него были рассказы о том, что будет с ним и его друзьями, когда он эмигрирует.
 
«Уеду в Штаты, разбогатею и пришлю вам всем подарки. Такие, чтобы вы не знали, что с ними делать, потому что в СССР они никому не нужны. Тебе, – тут он поворачивался ко мне, – я пришлю огромный концертный рояль «Стейнвей». Такой большой, чтобы не помещался в твою квартиру. Придется тебе подвесить его к потолку. А тебе, – говорил он Рубику Атаяну, своему лучшему другу, – я пришлю огромный «Кадиллак», который будет съедать огромное количество бензина. Такое количество, чтобы ты на бензине обанкротился».
 
Вариации на тему о возможной эмиграции шли дальше: «У меня будет большое ранчо в Техасе, где я буду держать грязных ободранных псов. Одного будут звать Брежнев, другого Косыгин, третьего Андропов, и так далее. Я буду выходить утром и кричать им: «Брежнев, Косыгин, Андропов, идите пожирать свою похлебку и грызть кости!»
 
Своих котов он называл в честь марионеточных правителей Афганистана и других стран. Дольше всех у него прожил кот по имени Банисадр – в честь президента Ирана Аболхасана Банисадра.
 
Мишу все время окружали более молодые коллеги. Он был чрезвычайно притягателен для них. Целое поколение армянских журналистов выросло в его тени.
 
Он был очень талантлив. Ему не хватало свободы. А может, и силы воли, чтобы «сбежать» и жить в другой стране… Но Миша все-таки сбежал. В Кишинев.
 
 
 
Это Микаэл Калантар младший. Он родился в Ереване, но всю жизнь прожил в Кишиневе. Там и живет до сих пор. Удивительно похож на отца.
 
 
Прожив в Молдове около десяти лет, примерно за месяц до смерти Миша приехал в Ереван. Мы ходили по улицам, и он жадно смотрел на лица прохожих, а встречая знакомых, говорил: «Я не пью уже три (или четыре) дня». Кажется, больше четырех дней он не выдержал.
 
Потом он вернулся домой, в Кишинев. Для меня этот город всегда будет городом, где похоронен Миша Калантар.
 

 
Некролог в кишиневской газете.

 

 
На кладбище, у могилы Миши с его женой Машей и сыном Мишей.
 
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments