Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Categories:

Граната -- часть четвертая

На этом я заканчиваю рассказ о покушении на меня.

Как странно и необычно это звучит: "покушение на меня". Но слава Богу, я добрался, наконец, до конца этой истории.

Понимаю, что рассказ этот получился слишком большим, не "ЖЖшным". Что поделать?..


Первая часть -- здесь

Вторая -- здесь

Третья часть -- здесь


Несколько слов о типологии


Есть много общего во взаимоотношениях между властями и журналистами в странах СНГ.

За годы после развала СССР журналистика не стала независимой от политики. Более того, политики делают все возможное для того, чтобы держать моих коллег под контролем: покупают газеты и телеканалы, оплачивают (или, как принято сейчас говорить, «проплачивают») публикации статей, представляющих в выгодном свете друзей и соратников и, соответственно, в невыгодном – недругов. Бывает, что подкупают одного-двух журналистов, которые лоббируют интересы того или иного политика.

Но не все мои коллеги продаются. Слава Богу, что среди нас, журналистов, живущих и работающих в постсоветских странах, есть люди честные и убежденные, настоящие борцы за правду и справедливость. Причем они могут принадлежать как к лагерю власти, так и оппозиции. Я с уважением отношусь к обоим. Правда, оппозиционерам значительно труднее отстаивать свои взгляды, но это уже другой разговор. На самом деле, у нас очень мало кто может оставаться вне политики, продолжая писать о ней.

И средства массовой информации обретают особое значение в политически напряженные периоды, например, перед выборами и во время выборных кампаний. И надо учитывать, что за последние десять-пятнадцать лет власти в странах СНГ научились управлять ходом выборов, организацией голосования и подсчета голосов. И важная сила, которая может помешать этому и часто активно мешает – это оппозиционная и независимая журналистика.

То есть если подходить к выборам с такой точки зрения, то получается, что журналистов нужно взять под контроль, приструнить перед началом предвыборных баталий, чтобы они не мешали действовать так, чтобы выборы закончились так, как нужно властям. На постсоветском политическом языке это называется «обеспечить стабильность и непрерывность развития государственности».

Не знаю, связано ли одно с другим (сейчас такую связь, скорее всего, невозможно доказать), но так получилось, что во многих странах СНГ за год-полтора до выборов что-то случалось с одним из известных оппозиционных или независимых журналистов. Часто их убивали. И эта смерть оказывалась шоком для всей страны. Оппозиционеры протестовали и обвиняли в убийстве власти, сами власти говорили о «врагах стабильности», намекая на оппозицию, международные организации выпускали пару пресс-релизов с призывами провести «всестороннее и справедливое расследование» и «привлечь злоумышленников к ответственности».

Вскоре, однако, интерес к покушению угасал. Но коллеги убитого помнили о нем и после него уже работали осторожнее, с оглядкой, старались вычеркивать самые острые предложения и абзацы, понимая, что ничто не гарантирует их неприкосновенность, тем более что убийц, как правило, не находили.

При этом не обязательно, чтобы жертвой становился журналист, настроенный радикально или поддерживающий антивластные силы. Важно, чтобы он был известным и имел определенный общественный вес.

В Грузии таким был Гиорги Саная, ведущий популярной телепрограммы «Ночной Курьер» независимой телекомпании «Рустави-2». Саная проводил в прямом эфире беседы с политическими деятелями, часто из противостоящих лагерей. Он не занимался журналистскими расследованиями, и, по мнению грузинских экспертов, ему не приходилось говорить ничего такого, чего бы не говорилось во всех СМИ страны.

В Азербайджане, как я уже отметил, за несколько месяцев до выборов убили Эльмара Гусейнова. На Украине – Георгия Гонгадзе (правда, видимо, Гонгадзе – это не совсем «тот» случай). В Белоруссии бесследно исчез Дмитрий Завадский. В Таджикистане выделяется убийство Отахона Латифи. В Казахстане странной смертью погибла дочь известной журналистки Лиры Байсеитовой. Там же по сфабрикованному делу об изнасиловании несовершеннолетней был осужден Сергей Дуванов.

Много позже событий, описываемых здесь, была убита Анна Политковская. К сожалению, этот список открытый…

Тигран Нагдалян не мог быть в этом списке. В нем мог и должен был оказаться я.



Жизнь под охраной


На следующий день после убийства Нагдаляна мне позвонили из полиции и сказали, что теперь у меня будут телохранители. Я поехал в отделение и меня познакомили с ними.

Для меня началась новая эпоха. Я знаю людей в Ереване, которые убеждены, что если у тебя есть телохранители, то ты принадлежишь к числу избранных. И многие, я уверен, мечтали бы иметь телохранителей. Спешу разочаровать этих людей. Это был очень тяжелый период в моей жизни.

Я потерял свободу передвижения. Телохранители должны были сопровождать меня повсюду. И я им не доверял. Ведь это власти «дали» мне телохранителей. Какой приказ получили они? Действительно охранять меня? От кого? Если от тех, кого подозреваю я, то получится, что от своих же сослуживцев? А вдруг им приказали «пасти» меня? И каким будет их следующий приказ?

Я боялся, вспоминая, что было как-то доказано судом, что в МВД в девяностых годах действовало некое подразделение, сотрудники которого «убирали» неугодных! Вдруг и сейчас есть такое подразделение, только мы о нем не знаем? И наконец, может, мои охранники просто должны следить за моими передвижениями и докладывать начальству?

Мог ли я отказаться от услуг телохранителей? Тогда меня смогли бы «убрать» и потом обвинить в этом меня же, дескать, вот, пожалуйста, отказался…

И тогда я решил, что надо построить свои отношения с ними так, чтобы психологически привязать их к себе. Тогда, если вдруг дадут приказ убить меня, им будет труднее это сделать.

Я прекрасно понимаю, что это были мысли нездорового человека. Но и ситуация, в которой я оказался, ведь не была нормальной. Я подозревал, что за покушением на меня стояли власти. Прокуратура отказывалась расследовать ту версию, на которой я настаивал, а МВД дал мне телохранителей. Зачем?

К счастью, мои телохранители были обыкновенными ереванскими ребятами. Вели они себя очень профессионально. Перед выходом из дому я звонил им, они приезжали, встречали меня у дверей и эскортировали, куда бы я ни отправлялся. И когда я ехал в гости к друзьям, то один из охранников держал меня в подъезде, пока второй заходил к ним в квартиру, проверял все помещения, и лишь потом туда впускали меня. Это было унизительно, мне было стыдно перед друзьями, но я ничего не мог с этим поделать.

Если я отправлялся куда-то с семьей, то мне приходилось брать два такси: одно для семьи, другое для себя и охраны. Если я шел в кафе, то нужно было заказывать два столика. А когда я ходил пешком (врачи прописали мне много ходить), то они окружали меня: двое шли по бокам, один сзади. И когда я приходил на работу, они, проверив все трехэтажное здание Кавказского института СМИ, пропускали меня в мой кабинет на втором этаже, а сами садились на первом этаже в библиотеку и клали револьверы на стол. От вида огнестрельного оружия девушки, работавшие в институте, каменели, вжимались в стены, и жизнь в библиотеке замирала.

Телохранители сопровождали меня повсюду: в гости, на работу, на пресс-конференции… Так прошли январь и первая половина февраля. Следствие заглохло, да и вся жизнь страны как бы растворилась в президентских выборах.



Отъезд


20 февраля, на следующий день после первого тура выборов, мне позвонили из прокуратуры и сообщили, что дело по покушению на меня закрыто. Тогда многие думали, что Кочарян уже победил на выборах. Вскоре, однако, выяснилось, что власти решили пойти на второй тур.

Спустя еще пару дней я получил из прокуратуры письмо, где объяснялось, что дело прекращено, потому что некого привлечь в качестве обвиняемого. Но поиски человека, которого можно привлечь к ответственности продолжаются. А если я захочу, то смогу в судебном порядке опротестовать это решение. И если этого человека найдут, то мне сообщат.

Я не видел и не вижу в этом логики. Как это поиски продолжаются, если дело прекращено. А если они продолжаются, то зачем мне подавать в суд?

Я обратился к нескольким юристам. Они разъяснили мне, что все в этом письме по закону. А еще разъяснили, что дело могли бы и не прекращать, «если бы захотели». Что тоже по закону. Ситуация довольно неприятная.

К тому времени я уже решил уехать из Армении. Уехать на то время, пока не сменятся власти, потому что жизнь моя была совершенно невыносимой. Мне, с одной стороны, говорили, что не гарантируют жизнь и безопасность, а с другой, дали телохранителей, функции которых для меня оставались до конца невыясненными. Я не мог свободно передвигаться, был слаб физически и духовно, а также лишен какой-либо помощи в Армении. И главное – угроза жизни не была ликвидирована.

Решение эмигрировать было вынужденным. До покушения мне в Ереване жилось очень хорошо. Я был счастлив, потому что был самостоятелен, никому не подчинялся, меня уважали, к моему мнению прислушивались. Мы с друзьями основали новую организацию, Кавказский Институт СМИ, где я был заместителем директора и работал с огромным удовольствием. Мои статьи публиковались по всему миру. Зарплаты, которую я получал в Институте, и гонораров за статьи хватало для нормальной достойной жизни.

Я решил уехать в Лондон.

Разрешение на работу в Великобритании мне прислали довольно быстро. Однако я не мог оставить Ереван, не увидев полноправных законных виз в паспортах жены и – особенно – шестнадцатилетнего сына. Ведь его могли не выпустить из Армении под предлогом службы в армии.

Но у Тиграна даже паспорта еще не было – ему исполнилось шестнадцать в день, когда меня выписали из больницы. Так что надо было выправлять ему паспорт. Это превратило мои последние ереванские недели в подобие дурного сна. Каждый день с утра я выходил из дому и, опираясь на палочку, отправлялся по инстанциям: милиция, ЖЭК, военкомат, сберкасса, ОВИР, музыкальное училище, Пушкинская школа, снова ЖЭК, поликлиника… А ведь в 1990 году, когда кончался Советский Союз, я искренне верил, что пройдет еще год-другой, и эти мытарства по инстанциям навсегда останутся в прошлом.

Не тут-то было. Мы с Тиграном месяц ходили по инстанциям и собирали разные документы, пока какой-то чин в военкомате не расписался на клочке бумаги (я не преувеличиваю, именно на клочке): «против выдачи паспорта не возражаю» и не оттиснул какую-то неразборчивую печать.

Но ведь военкоматский подполковник так просто не даст и клочка бумаги. Чтобы получить этот клочок, моему сыну нужно было пройти медкомиссию в военкомате, потом нам всей семьей пришлось собирать, кажется, пять разных документов и характеристик: из поликлиники, училища, ЖЭКа, что-то он должен был написать сам, а еще что-то писали мы, родители.

А еще каждый шаг в военкомате сопровождался настоящими – реальными и действительными издевательствами. Прапорщики, довольные жизнью и собой, читали мне нотации по поводу выполнения долга перед страной и необходимости быть начеку, так как мы живем в воюющей стране. Это были совершеннейшие банальности, но они говорили их с видом пророков, вещающих истины, данные им лично Богом. И я, взрослый человек, покорно глотал эти поучения, понимая, что нахожусь в полной зависимости от них.

Ладно, все в мире когда-нибудь кончается. Кончилось и это. Военные власти получили полную информацию о парне шестнадцати лет, он, наконец, смог получить паспорт. Но с небольшим нюансом: в его паспорте не хватало маленькой круглой печати, разрешающей выезд за границу Армении. А парням разрешения на выезд за границу не дают, мотивируя это тем, что они несовершеннолетние. Абсурдность этой мотивировки очевидна, так как несовершеннолетним девочкам разрешение выдается без проблем. А парням – нет.

Я прекрасно знаю, почему так делается. То есть официальное объяснение этих ограничений мне известно. Но мне известно также, что те, кто хотят вывезти своих родственников призывного возраста за пределы Армении, прекрасно их вывозят.

Ясно, что система таких ограничений рождает взяточничество. Нет, не только рождает. Она еще есть и порождение коррупции. И я был готов раздавать взятки, лишь бы паспорт Тиграна был выправлен скорее. Однако у меня взяток не брали – слишком известная личность: «Конечно, господин Григорян, – говорили мне в ЖЭК-е, в паспортном столе, в поликлинике, – не беспокойтесь, все будет сделано по закону. Как же иначе?»

А «по закону» означало бесконечные хождения по инстанциям, массу разных справок и характеристик, издевательские поучения в военкомате…

Но коррупция – это не только взятки. Это еще и знакомства. И я воспользовался знакомствами. В результате, мы нашли «подход» к чину в ОВИРе и в паспорт сына «шлепнули» разрешение на выезд, действительное ровно до дня его восемнадцатилетия.

Когда я вспоминаю эти дни, у меня перед глазами стоит такая картина: пасмурно, холодно, промозгло. Все время шел дождь. И я, хромая, с зонтиком в одной руке и палочкой в другой продирался сквозь этот дождь. Улицы были разрыты, все время приходилось обходить какие-то ямы, было грязно и неуютно.

И еще мне почему-то помнится, что когда бы я ни оказался на улице, у Матенадарана шел митинг. Оттуда постоянно доносились раздраженные голоса. Мне хотелось пойти на митинг, но я боялся, что меня арестуют (а в те дни активистов оппозиции, участвовавших в митингах, арестовывали десятками – приходили ночью домой и забирали). А холодной камеры с моим простреленным легким я бы просто не выдержал. Я подходил к самому краю митингующей толпы, здоровался с КГБшниками, которые как бы незаметно окружали митингующих (а я многих знал, потому что они побывали у меня в больнице или дома), и уходил восвояси.

Приходилось постоянно сдерживать себя: на улице, в милиции, военкомате, ЖЭКе… Нужно было сдерживаться, чтобы не ходить на митинг, не выходить в темноте… Я не мог так больше жить.

Наконец, все это кончилось. Во вторник Тиграну оттиснули печать с разрешением покинуть пределы Армении, и в ту же субботу, пятого апреля я сел в самолет British Airways и отправился начинать новую жизнь.

Это был еще один холодный дождливый день весны 2003 года. Погода полностью соответствовала моему настроению: неуютная, пасмурная, неприветливая. И хотя уже был апрель, деревья стояли голыми.

Страшная головная боль началась еще в самолете: сказалось нервное напряжение нескольких недель, предшествовавших отъезду.

В Лондоне меня встретили друзья. Было солнечно, вовсю цвели деревья, на Темзе шла регата – ежегодное состязание между Оксфордом и Кембриджем. Это было похоже на возвращение в мир!

Друзья привезли меня к армянской церкви. Служба закончилась, и прихожане собрались во дворе. Я вышел на улицу и очень медленно, бережно неся болевшую голову, прошелся вокруг церкви. Да, я был рад, что избавился от кошмара последних шести месяцев. Но на душе было тяжело.

В Ереване остались мои друзья. Я оставил дом, где прожил всю жизнь. Дом, который построил мой дед, где вырос мой отец, а потом и я. Мой родной дом. Я не знал, сумею ли я когда-либо вернуться домой. И если сумею, то когда это случится.

А в Лондоне у меня болела голова. Я бродил по улочке, смотрел на цветущие деревья и говорил себе: «Смотри внимательно, вот твой новый город. Сколько суждено тебе здесь прожить?»


Лондон, 
Осень 2004 

 
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 63 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →