Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Categories:

Граната -- часть третья

Продолжаю рассказывать о событиях шестилетней давности -- о том, как на меня было покушение.

Эта часть воспоминаний о покушении и его последствиях -- самая для меня тяжелая. Писалась она очень медленно и трудно. И я до сих пор сомневаюсь, стоило ли ее обнародовать... Не знаю. Но раз уже начал, то надо продолжать. Здесь я пишу о том, как убили Тиграна Нагдаляна, и почему (как я предполагаю), он мог бы остаться в живых, если бы расследованием по моему делу занимались активнее и лучше.

Первая часть -- здесь

Вторая -- здесь


За что?


Бог мой, если бы я знал! Неужели кто-то так боялся, что я напишу статью о 27 октября? Кто-то настолько сильный, что ему нипочем человеческая жизнь? Значит ли это, что есть в Армении могущественная сила, заинтересованная в том, чтобы разоблачения не были сделаны?

Но ведь у меня не было никаких страшных фактов или разоблачений. И кроме того, в Ереване на этой теме специализировалось порядка десяти журналистов. Однако их, к тому времени, никто не трогал. Правда, уже после того, как я был вынужден уехать из страны, власти заставили бежать Ваагна Гукасяна, который несколько лет тщательным образом анализировал все перипетии, связанные с этой трагедией. Но я же этого не делал!

Значит, меня хотели убить, физически ликвидировать совсем не из-за этого. Или не только из-за этого. А из-за чего?

Бытовые причины придется исключить. Не было у меня любовницы с ревнивым мужем, не брал я больших денег в долг (так, по мелочи, тысчонку-другую драм, да и то всегда старался вернуть), бизнесом никогда не занимался.

То есть, кажется, не было таких ситуаций, чтобы кто-то хотел меня убрать. Чтобы не было Марка Григоряна на земле.

Да нет, была одна. Это случай с убийством в «Поплавке», когда президентские охранники, проводив шефа и Шарля Азнавура до машины, вернулись в кафе и убили в туалете человека по имени Погос Погосян, сказавшего президенту «привет, Роб». Я оказался первым, кто не побоялся выступить по оппозиционному телеканалу А1+ и рассказать об этом случае.

Потом был суд, и одного из охранников осудили на полтора года условно – за убийство по халатности. Потом его, кажется, повысили в должности. Он мог бы хотеть отомстить мне за то, что я первым обнародовал эту историю.

И все же у меня есть предположение. Кажется мне, что меня хотели убить не за какое-то конкретное действие, а за их совокупность. За все, что я сделал. А что я сделал?

Начнем с того, что я принципиально и давно выступал за установление мира с Азербайджаном. Еще в феврале 1992 года мы с отцом выступили за немедленное прекращение огня и начало переговоров о статусе Карабаха. Собственно, мы предложили то, что впоследствии и случилось. Конечно, я не предполагаю, что наше воззвание каким-либо образом предопределило развитие событий, но идея, что называется, витала в воздухе, и мы ее подхватили.

Потом я был в составе самой первой группы армянских журналистов, побывавшей в Азербайджане. Потом я оказался первым армянским автором, написавшим статью в соавторстве с азербайджанским коллегой. Это была статья о мирном урегулировании, опубликованная в один и тот же день в Ереване (газета «Аравот»), Баку («Эхо») и Лондоне (IWPR). Статья получилась хорошей. Настолько, что не было больших нареканий ни с армянской, ни с азербайджанской стороны. В общем, меня считают одним из «голубей» карабахского урегулирования, и, наверно, не зря. Я был и остаюсь одним из редчайших людей в Армении, которые говорят, что ходжалинская трагедия является одним из самых отвратительных эпизодов в армянской истории, и что мы виноваты в этой ужасной резне.

Еще я в интервью азербайджанской газете «Зеркало» назвал Роберта Кочаряна диктатором. Многих в Армении и диаспоре это возмутило. Я до сих пор не могу понять, почему я свободно могу называть его диктатором в Армении, Англии, собственно, где угодно, но только не в Азербайджане. Неужели моим оппонентам казалось, что азербайджанцы не читают армянских (английских, русских, американских) газет? Неужели в Азербайджане я должен показывать великолепную жизнь, царящую в Армении, хотя на деле это не так? Что улучшится от этого для Армении? Да ничего.

Ладно, но за такое ведь не убивают. За это поливают грязью в газетных статьях, ругают с телеэкранов… Что, собственно, и делали.

За несколько лет до покушения я стал известен как журналист-аналитик и автор очерков об этнических меньшинствах в Армении. Мои аналитические материалы и очерки печатались в тринадцати странах – начиная с США и кончая Южной Кореей.

А еще в своих статьях я излагал свою точку зрения на внутриполитические события в Армении, о карабахском урегулировании. Но ведь и за это не убивают.

Правда, тут есть одно обстоятельство, которое заставляет меня задуматься. Оно в том, что я не был подконтролен ни одной из тогдашних политических сил страны. Ну и что? А то, что почти все мои коллеги, работающие в СМИ Армении, так или иначе пишут для той политической силы, которая контролирует данное издание. Следовательно, эти журналисты контролируемы. Если не властями, то оппозицией. Это, в свою очередь, означает, что они являются частью политического поля. А это уже значит, что заранее можно сказать, какой журналист кого будет ругать, а кого хвалить. Заранее, поскольку поведение данного журналиста определено политической силой, к которой он принадлежит (или которая его контролирует, что не всегда одно и то же).

Таким образом, если обозреватель, скажем, газеты «Аравот» освещает дело «27 октября», то с достаточной долей вероятности можно предположить, кто в статье будет выведен, как виновный в организации убийств. А вот если пишу об этом я, то непонятно, каким будет результат. Склонюсь ли я к версии, согласно которой эти убийства организованы властями, или наоборот, обвиню оппозицию в этом, никто не знает до того, как статья вышла в свет. Видимо, именно этим я и был опасен для властей. Неподконтрольностью. Непредсказуемостью.

Еще за пару лет до покушения я перестал публиковать свои политические статьи в местной прессе, потому что пропрезидентские газеты их не брали, а обращаться к оппозиционным изданиям я не хотел. Ведь в таком случае мое имя ассоциировалось с той или иной партией. И пусть простят меня друзья из оппозиции. Для меня очень важно было быть вне политики и вне партий. И сейчас важно.

Таким образом, чтобы публиковать аналитические статьи, мне приходилось обращаться к иностранным СМИ. А статьи, опубликованные в серьезных изданиях на Западе, волей-неволей помогали в создании отрицательного имиджа президентской администрации. А вот за это в постсоветских странах по головке не гладят.

И наконец был еще один аспект моей деятельности. Сколько бы власти и близкие к ним политики не убеждали мир в том, что в Армении пресса «свободна, но не независима», я всегда говорил об обратном. Конечно, не я один. Вместе с несколькими правозащитниками.

Что получалось в результате? Власти из кожи вон лезли, создавая имидж демократической страны, где обеспечена свобода слова (а свобода слова является одной из ключевых, базовых основ демократии), а нескольким людям успешно удавалось разбить эти усилия.

И есть еще один аспект. За период с 1996 по 1999 годы я трижды руководил группой местных специалистов, проводивших мониторинг освещения выборов. Результаты наших мониторингов, как правило, оказывались неутешительными для государственных СМИ, так как они, как правило, освещают выборы, в пользу властвующего претендента. А ведь государственные СМИ, особенно телевидение, обязаны отражать все точки зрения, существующие в обществе, а не одну – президентскую. А президентские выборы, назначенные на февраль 2003 года, были не за горами, и мы уже готовилась к новому предвыборному мониторингу.

Подведем итог. В последние шесть-семь лет я старался, чтобы в Армении люди могли думать так, как им хочется, и свободно выражали свои мысли. Не на кухне, а публично. Старался, чтобы в Армении закон действовал для всех, потому что я хочу жить в мирной стране. Наконец, я хочу жить в цивилизованной свободной стране. Не в Великобритании, а в Армении, которая была бы мирной, свободной и цивилизованной. Кажется, это не Бог весть какие криминальные желания. И я старался сделать так, чтобы эти желания воплотились в жизнь.

Видимо, это и сделало меня человеком, для многих нежелательным. И кажется, что за совокупность всего этого меня и хотели убить. А еще – чтоб другим неповадно было.



Следствие (продолжение)


Весь ноябрь я провел дома, иногда выходя на небольшую – 10-15 минут – прогулку и часами беседуя со следователем. Постепенно выяснилась любопытная закономерность: он избегал каких-либо упоминаний о телохранителе Кочаряна, которого признали виновным в убийстве в «Поплавке».

Периодически я заводил разговор о том, проверяет ли следствие версию о том, что он мог «заказать» меня, желая отомстить за то, что я поднял шум в связи с этим убийством. С течением времени мы с женой заметили, что следователь, отложив ручку, которой писал протокол, внимательно слушал наши доводы о том, почему именно нужно проверить эту версию. А потом он довольно неуклюже переводил разговор на мои ранения, самочувствие, успехи детей в учебе… Или на погоду, в конце концов, если не находил более подходящей темы.

Было совершенно очевидно, что разговоры о президентском охраннике для него очень неприятны, что он чувствует себя неуютно, когда мы прямо спрашиваем о версии, связанной с его возможной причастностью к покушению.

Со временем мы с женой поняли, что после того, как мы заговаривали об этом, следователь старался быстренько закончить допрос и уйти. И стали этим пользоваться. Как только нам надоедали его назойливые расспросы о моих школьных друзьях, или, скажем, о том периоде моей жизни, когда я был депутатом, один из нас спрашивал: «Кстати, а вы уже допросили охранника? И что он сказал?»

На этом, как правило, наша беседа заканчивалась.

Как-то раз, придя ко мне в середине ноября, следователь дал мне подписать бумагу о том, что я ознакомлен с постановлением следствия «О мерах по защите личности и квартиры М. Григоряна». Я, конечно, прочел это постановление. И, конечно, ничего не поняв, спросил: «Что это будет означать для меня?»

Он сказал: «Ничего. Вы ничего и не почувствуете». Я понял, что таким образом власти просто пытались узаконить прослушивание моего телефона. Понимая, что от меня ничего не зависит, я эту бумагу подписал.

Спустя некоторое время ко мне пришли два странных визитера. Это были высокие чины из МВД, в том числе, кажется, даже в должности замминистра. Фамилия одного была Унанян, а другого звали Карен Акопян. Они сказали, что следствие в тупике и что им необходима моя помощь и откровенность. Естественно, я был заинтересован в эффективности следствия! И тогда они стали задавать вопросы. Мы долго беседовали с ними о моих друзьях и родственниках, о работе и статьях. Но когда я заговорил об охраннике, о, кажется, единственном человеке, у которого был повод мстить мне, высокие полицейские чины просто отмахнулись: «Это несерьезно. Прошел год и он, поверьте, обо всем забыл».

Это еще раз подтвердило то, что я знал давно, и что знают многие ереванцы: охранники президента (и нескольких «особо приближенных олигархов») относятся к особой касте. Их трогать нельзя. В Армении их не обидит закон. Разумеется, не обидят и силовики, потому что они, эти охранники, сами являются силовиками – работниками одного из управлений МВД.

А когда каким-то образом, речь зашла о том, что тот, кто организовал покушение на меня, своей цели не добился, заместитель министра внутренних дел Армении сказал мне: «Мы не можем гарантировать вашу неприкосновенность. Ведь он снова будет пытаться вас убить».

Если перевести на обычный язык, это выражение значило, что власти Армении не отвечают за мою жизнь. Что это могло значить для меня? Я воспринял эти слова высокого должностного лица как прямой намек на то, что мне нужно уехать.

После этого посещения следствие все так же топталось на месте. Следователь вяло копался в моем прошлом, в связях с сотнями знакомых и десятками приятелей, уходя в иррациональные спекуляции о моих детях и соседях.

Так продолжалось весь ноябрь и почти весь декабрь – до 28 числа, когда убили Тиграна Нагдаляна.



Убийство Тиграна Нагдаляна


Шеф общественного (фактически, президентского) телевидения Тигран Нагдалян был талантливым журналистом. Он блестяще владел армянским языком, был прекрасным публицистом, оратором и агитатором. Когда Тигран с экрана зачитывал свои тексты, невозможно было отойти от телевизора – взгляд обведенных черным глаз, прямая посадка круглой головы, великолепно поставленная речь завораживали телезрителя.

Тигран стал известен в начале девяностых годов, когда было создано информационно-аналитическое телевизионное агентство «Айлур». В нем собрались молодые талантливые журналисты, и работа агентства вскоре начала становиться противовесом главной ежедневной программе новостей, которая вещала по советским стереотипам официоза. Тигран Нагдалян, Алексан Арутюнян, Ваан Ованесян (тезка известного политического деятеля) и их коллеги работали с азартом, весело и изобретательно.

И на новый 1992 год молодые журналисты решили пошутить в эфире. В студии появился Тигран Нагдалян и сообщил о якобы происшедшем в Армении государственном перевороте (по аналогии с московским августовским путчем 1991 года). Тысячи людей, поверив этому сообщению, вышли на улицы и отправились защищать своего президента к зданию парламента, где тогда был его кабинет. После этого программу закрыли.

Но талантливые ребята были уже известными журналистами. Их пригласила на работу армянская редакция радио «Свобода». Затем в середине девяностых Тигран создал и возглавил независимое агентство «Факт», которое, впрочем, просуществовав 2-3 года, тихонечко сошло на нет.

Тем временем, Роберт Кочарян стал премьер-министром Армении, а соратник Тиграна по «Айлуру» Алексан Арутюнян – его советником. И следующее детище Тиграна – телекомпания «Кайм» – получила эфир на государственном телевидении. Будучи руководителем «Кайма», Тигран стал вести популярное ток-шоу «Лица», где интервьюировал известных людей.

Политическая жизнь не стояла на месте, и в начале 1998 года президент Левон Тер-Петросян подал в отставку. Естественно, были назначены внеочередные выборы. Программа «Лица» выходила в эфир каждый вечер. Телезрители могли каждый вечер наблюдать, как Тигран Нагдалян свободно и легко интервьюировал кандидатов в президенты или известных политиков. При этом он вел себя сдержанно и спокойно, демонстрировал хорошее знание тонкостей армянской политики.

И чем ближе ко дню голосования, тем яснее становилось, что он поддерживает кандидатуру Кочаряна.

И вот, за два дня до выборов программа «Лица» торжественно объявлено о встрече с независимым кандидатом в президенты Кареном Демирчяном. Бывший руководитель советской Армении, Демирчян десять лет держался вне политики, однако после отставки Тер-Петросяна решил вернуться во власть и выставил свою кандидатуру. Его рейтинг был высок и скоро стал ясно, что он – реальный соперник кандидата от партии власти премьер-министра Роберта Кочаряна.

Поставив в студии пустое кресло, двое ведущих обращались к нему с вопросами, как если бы в этом кресле сидел Демирчян, и «отвечали» за него, зачитывая отрывки из газетных статей или показывая фрагменты публичных выступлений Демирчяна. Вся передача была выдержана в саркастическом и даже издевательском духе.

Этот выпуск «Лиц» был шокирующе некорректным по отношению к Демирчяну. Но он очевидно сыграл свою роль в победе Кочаряна, так как был сделан с талантом: вопросы били «в яблочко», а сюрреалистичные ответы должны были показать «несостоятельность» противника премьер-министра.

Победив на выборах, Кочарян вскоре назначил тридцатиоднолетнего Нагдаляна директором Национального телевидения Армении. При этом Тигран оставался владельцем (или крупным акционером) студии «Кайм».

За четыре с половиной года Тигран Нагдалян стал одним из самых влиятельных людей страны. Все это время он был преданным последователем и соратником Роберта Кочаряна. Национальное, а с 2001 года Общественное телевидение Армении безоговорочно поддерживало президента. Особенно эта поддержка понадобилась ему после парламентских убийств 27 октября 1999 года, когда следствие чуть ли не прямо обвиняло его близких в организации теракта. А поскольку государственный (а впоследствии общественный) телеканал через спутник транслируется также на Европу, Северную и Южную Америку и Австралию, то влияние Нагдаляна распространялось также и на семимиллионную армянскую диаспору.

Нагдалян стал и очень богатым человеком. За четыре года пребывания у руля телекомпании он купил очень шикарную и дорогую квартиру в центре Еревана, пару очень дорогих джипов и открыл кафе в оперном саду. По приблизительным оценкам ереванских экспертов, стоимость покупок и финансовых вложений Нагдаляна приближалась к полумиллиону долларов.

Вернемся, однако, к событиям конца 2002 года.

28 декабря почти все учреждения ушли в рождественский отпуск, чтобы отмечать самые радостные и веселые праздники – Новый Год и Рождество, приходящееся в Армении на шестое января. В десятидневный отпуск ушли и газеты. Вечером этого дня, когда Тигран Нагдалян выходил из дома родителей, к нему подошел некий человек и выстрелил в затылок из пистолета «ТТ». Пуля прошла навылет, и Нагдалян скончался в больнице, спустя немногим более двух часов.

Убийство популярного журналиста стало шоком для всей страны. Приближающиеся праздники отошли на задний план. По общественному телевидению передавали траурную музыку и высказывания известных в стране людей о Нагдаляне.

Особенно сильным ударом стало убийство Нагдаляна для правящей верхушки. Кочарян потерял ближайшего и вернейшего соратника, а многие из его окружения – друга.

И реакция Роберта Кочаряна была быстрой и резкой. Он выступил с заявлением, в котором квалифицировал это убийство как террористический акт: «Подняв руку на самое ценное – человеческую жизнь – террористы задались целью нанести в спину удар тем, кто своим повседневным трудом стараются создать мирное, стабильное и благополучное Отечество».

В политическом лексиконе предвыборной Армении это высказывание можно было интерпретировать так, что президент возлагает ответственность за убийство на оппозицию.

В те предновогодние дни на армянского телезрителя выплеснулась волна горя и гнева. Горя сотрудников телевидения, всех журналистов Армении, семьи и друзей Нагдаляна, в первую очередь принадлежащих к правящей элите.

Гнев и ненависть лились с экрана в адрес политических противников Кочаряна. Более трех дней продолжалась эта жуткая атака ненависти в адрес оппозиции.

Министр иностранных дел Вардан Осканян, мультипликатор Роберт Саакянц, члены руководства поддерживающей Кочаряна партии Дашнакцутюн обвиняли в организации убийства оппонентов Кочаряна на предстоящих выборах. «Виноваты те, кто обещают, что в стране раз-два и жить станет в десять раз лучше» – сказал в телеэфире Роберт Саакянц.

А редактор провластной газеты «Айоц ашхар» Гагик Мкртчян заявил, что «для радикалов сегодня нет иного выбора, как пойти на такое преступление».

Хотя имена и не назывались, было ясно, что они говорят об Арташесе Гегамяне. Казалось, что ненависть к нему сочилась из телевизоров, даже когда они были выключены.

Страсти накалялись. Помощник президента и приятель Тиграна Ваге Габриелян в прямом эфире сказал, что ни одна из оппозиционных партий не выразила соболезнований по поводу гибели Нагдаляна (что было ложью), а репортер этого канала Алина Ордян прямо возложила моральную ответственность за убийство Тиграна Нагдаляна на оппозиционных журналистов.

Те, кто думал иначе, в эфир Общественного телевидения не допускались.



Личное


Убийство Тиграна произошло всего через два месяца после покушения на меня, и в те дни я остро чувствовал, что это я должен был быть на его месте, это меня должны были убить, а не Тиграна. Одновременно, я понимал, что если бы я умер в тот октябрьский вечер (а это могло случиться), то и реакция властей и общества была бы иной. Тигран был руководителем телевидения, а я был значительно менее известным журналистом, причем сознательно открещивающимся от участия в политической жизни страны ради собственной независимости. Тигран был одним из «них», властвующих, а я держался от Кочаряна и его окружения достаточно далеко.

То есть я все время чувствовал огромную разницу между собой и Тиграном, но было и странное ощущение самоидентификации с ним. Стоя во время похорон Тиграна в фойе кинотеатра «Москва» (выше меня не пропустили), я переживал так, как будто это меня несли в гробу.

Трудно объяснить это ощущение. Но ко мне немедленно вернулись все, приутихшие было, страхи. Я снова боялся переходить улицу, подходить к окну, болезненно морщился при телефонных звонках.

Было и другое. Мне казалось – и кажется до сих пор, – что если бы власти отнеслись серьезно к покушению на меня и расследовали бы его как следует, то Тигран остался бы жив. Это чувство усугубляется тем, что его убийц нашли и осудили. Кажется, что если бы расследованием по моему делу занялась Генеральная прокуратура, а не следователь из ереванской прокуратуры, то было бы больше шансов на то, что дело бы раскрылось.

Тем не менее, если бы власти проявили больше активности после покушения на меня, а политики проявили настойчивость, требуя полноценного расследования и контролируя его ход, то, возможно, покушения на Нагдаляна не было бы. Международные организации, выступившие с заявлениями по поводу покушения на меня, могли бы (и, считаю, должны были бы) быть последовательнее и все время теребить армянские власти. И тогда, возможно, я бы не писал этих слов, и жил бы не в Лондоне, а в Ереване, а Нагдалян продолжал бы выступать с публицистическими текстами на телевидении.

Не знаю, может быть, это все звучит кощунственно.

Эти мысли появились у меня еще раз – когда в Баку убили редактора оппозиционного журнала «Монитор» Эльмара Гусейнова. Я убежден, что если бы ОБСЕ не забыла о покушении на меня и периодически напоминала бы о нем армянским властям, то заказчики убийства азербайджанского журналиста не были бы так уверены в своих действиях. То есть, я считаю, что ОБСЕ имеет свою долю вины в том, что Эльмара нет среди живых.
Tags: Армения, журналистика, личное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 51 comments