Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Categories:

Граната -- часть вторая

Продолжаю рассказывать о событиях шестилетней давности -- о том, как на меня было покушение.

Первая часть -- здесь

Выздоровление


Меня разбудили очень рано и повезли на рентген. И снова в этом кабинете я не смог повернуться на бок. А на вчерашней доске, на которую нужно было положить подбородок, я увидел широкие полосы крови. Это была моя кровь.

Помню, как меня везли (головой вперед) по длинному-длинному больничному коридору. И пока меня везли, с одной стороны я видел стену. Бесконечную больничную стену, выкрашенную светлой краской. А с другой стороны, выстроившись в ряд, стояли мои друзья. Меня везли по этому длинному коридору, а ряд друзей не кончался. Это было как воспоминание обо всей моей жизни. Мы привыкли измерять жизнь годами, женщинами, службами, путешествиями. А тут, по правую руку, была вся моя жизнь, измеренная друзьями. Она протекала, проносилась мимо, пока меня везли по коридору.

Потом меня ввезли в какое-то помещение, где должны были сделать томографию, так как рентген не срабатывал. Там со мной остались только жена и трое-четверо самых близких друзей. Нужно было переложить меня с каталки в аппарат для томографии. И друзья бережно взяли меня, подняли и перенесли. Не помню, кто это был. Помню только, что когда один из них взял меня за голову, мне стало так тепло, надежно и спокойно, что я уснул. В томографе я мирно проспал все время, пока меня сканировали, чтобы наконец понять, где во мне сидят осколки.

Выяснилось, что мне фантастически повезло. Да, осколок в легком чуть не убил меня. Но благодаря уверенной работе Айказа первая опасность миновала. Да, на лице у меня теперь навсегда останется большой шрам. Но он в таком месте, что борода прекрасно его прикрывает. Да, во мне осталось много кусков металла, но с металлом в теле живут многие ветераны разных войн, так что я от них не отличаюсь.

А ведь представить только: осколок в лице остановился в паре сантиметров от глаза. Другой врезался в затылочную кость и не пробил его. Еще два застряли под кожей живота. Попади они в брюшную полость… В ногах у меня полтора десятка осколков, а я прекрасно хожу и даже иногда играю в футбол.

«Кому ты дал кусок хлеба?» – спрашивали меня много раз. Не знаю.

Меня положили в отдельную палату, в которую по распоряжению всесильного военного прокурора Гагика Джангиряна провели телефон. Ясно, что он должен был служить средством наблюдения. Но он еще и звонил! Правда, сначала его поставили далеко от моей кровати, и я не мог до него дотянуться. Но потом пришел монтер и удлинил провод.

Почему Гагика Джангиряна? Видимо, он серьезно воспринял то, что я говорил о подготовке статьи к трехлетию 27 октября. Следователь, занимавшийся моим делом, сказал также, что меня включили в список то ли свидетелей, то ли пострадавших по делу об организаторах парламентского теракта. Хотя, видимо, вскоре и исключили – как бесперспективного.

В первые два дня посетителей было столько, что, как мне потом рассказали, даже сторожа этой огромной больницы знали, где я лежу, и сообщали растерянным визитерам: «Журналист лежит на шестом этаже, в палате номер десять».

Мне периодически ставили капельницы, и я засыпал. А еще рядом со мной поставили баллон с кислородом, и я мог свободно дышать восхитительным и свежим кислородом!

Пришли, кажется, все – журналисты, политики, друзья и приятели… А когда в мою палату робко заглянул Рубик Шугарян, тогда заместитель министра иностранных дел, вдруг за его спиной возник заведующий отделением Ованес Саркавагян и выгнал его и остальных моих посетителей. Мне до сих пор очень стыдно перед Рубиком…

Ко мне так и не пришел никто из президентского аппарата. И из посольства России, внимательно следящего за настроением в окружении Кочаряна, никто не пришел. А я ведь был одним из активистов армяно-российского общества дружбы.

Зато несколько посольств европейских стран прислали мне цветы. Видимо, в Европе это принято. В какой-то момент, в моей палате оказалось множество очень красивых дорогих букетов из «Брабиона». Саркавагян посмотрел на все это разнообразие роз, лилий, маргариток и еще не знаю чего, скривил рот, и с ироническим сомнением покачал головой: «Не рановато ли?»

Через 10 минут в моей палате не было ни одного букета – жена немедленно раздала их медсестрам и санитаркам.

Я был очень слаб. Чрезвычайно слаб. Так слаб, что даже не мог читать. Какое читать! Я даже телевизор не мог смотреть. Как-то я включил его. Показывали захват «Дубровки». Стрельба, войска, беготня… От слабости я заплакал.

Выздоравливал я на удивление быстро. На третий день Айказ заставил меня встать с постели и сделать несколько шагов. На четвертый у меня отобрали кислородный баллон, и я уже ходил взад-вперед по коридору. На шестой день, в день рождения моего сына, когда ему исполнилось шестнадцать, меня выписали. Друзья приехали за мной и по дороге отвезли к хореографическому училищу. На том месте, где подо мной взорвалась граната, осталась метровая воронка.



Дома. Страх и слабость


Когда я вспоминаю этот период моей жизни, два чувства, два ощущения были главными. Что бы я ни делал в те ноябрь и декабрь, страх и слабость были повсюду. Еще в больнице следователи говорили мне, тот, кто хотел меня убить, не добился своего и, следовательно, будет продолжать свои попытки.

Едва войдя в дом, я вдруг почувствовал, как я здесь беззащитен. Этого чувства у меня не было раньше. Я ходил по комнатам и отмечал про себя: в окно кабинета можно запросто забросить гранату. Стекло при этом разобьется, и граната влетит в комнату. Спастись я просто не успею. А через окно спальни можно запросто меня расстрелять, если снайпер влезет на крышу дома напротив. А еще отец рассказывал, как они с друзьями в детстве залезали на балкон с улицы. Значит неизвестные злоумышленники могут ночью влезть в квартиру и убить меня во сне…

Это были чувства больного человека. Граната не только ранила меня, она нанесла мне и психологический урон. Я понял, что после того, как я выздоровею физически, мне еще нужно будет прийти в себя от психологической травмы. Кажется, я не смог оправиться до сих пор.

Страх был похож на стену, прозрачно отделявшую меня от всего мира. Особенно я боялся выходить на улицу, тем более в темноте. Однако мне нужно было много ходить, чтобы раненое легкое работало, расправлялось и выздоравливало. И когда я все-таки выходил, меня обязательно кто-то сопровождал – обычно жена или сын. Я поминутно оглядывался, боясь, что ко мне кто-то подбирается сзади. Каждый небритый молодой человек в светлых брюках и черной турецкой куртке – а таких в Ереване тысячи – вызывал желание то ли скрыться, то ли звать полицию.

Был еще страх переходить дорогу. Я останавливался перед светофором, как вкопанный, и не мог заставить себя сделать шаг вперед. Я старался держаться людных мест, но при этом боялся, что меня могут задеть невзначай плечом, затолкать…

А еще я боялся оказаться на улице в темноте. Этот страх был настолько велик, что несколько месяцев я прожил в условиях «комендантского часа», то есть ко времени, когда начинало темнеть, я уже бывал дома и больше никуда не мог выйти.

И была слабость. Долго ходить я не мог, потому что были ранены и обе ноги. Кроме того, следователи унесли мои единственные туфли, и мне приходилось гулять в старых и не очень удобных кроссовках.

Слабость была такой, что я даже читал с трудом. И когда ко мне приходили гости, я не мог долго с ними сидеть. Было несколько гостей особенно для меня приятных. В день выписки пришел посол Великобритании Тим Смит. Мы с ним общались на разных тусовках, а после этого стали приятелями. Несколько раз приходил мой лондонский коллега Том де Ваал, а в один из вечеров у меня собралась целая международная компания, главным действующим лицом которой был азербайджанский аналитик Ариф Юнусов. Вместе с ним, конечно, был охранник. И пока мы пили чай (а гости и кое-что покрепче), охранник сидел в моем кабинете и смотрел футбол.

Стал захаживать мой старый знакомый композитор Тигран Мансурян, часто с женой Нонной. Мы пили чай и беседовали о музыке, композиторах, о литературе… Это были потрясающие вечера. Мансурян – блестящий собеседник и замечательный рассказчик. Как жаль, что я не помню деталей его рассказов! Ог рассказывал, как подарил Шнитке книгу с переводом Нарекаци – «Книгу скорбных песнопений», и как Шнитке написал замечательное произведение для хора по Нарекаци, и как это вернуло его к активному творчеству, потому что он был в ужасной депрессии после очередного официального «разгрома».

Очень для меня приятным гостем стал Размик Маркосян. Я считаю его одним из лучших людей Армении. В советское время он как политзаключенный много лет провел в тюрьмах, лагерях и ссылках, был, как он сам говорил, «чемпионом СССР среди политзэков по количеству карцеров». Размик – честнейший, скромнейший и ответственейший человек. Я горжусь знакомством с ним.

Побыв дома неделю, я стал подумывать о том, чтобы дописать статью о 27 октября. Ту самую, которую не смог закончить из-за покушения. Но оказалось, что из-за слабости я почти не могу писать! В день меня хватало на один абзац. Он отнимал у меня столько энергии и сил, что после него я должен был лечь и отдохнуть.

В итоге статья, которую я должен был закончить за пару часов в самолете по пути в Душанбе, дописывалась больше двух недель.

Много времени и сил отнимал у меня следователь. Но это отдельная история.



Следствие


Уголовное дело завели в тот же вечер. На официальном языке это выглядело так: «…было возбуждено уголовное дело по признакам пункта 6 статьи 15-99 Уголовного кодекса Армении – попытка умышленного убийства, совершенная при отягчающих обстоятельствах, с угрозой жизни окружающих».

Следствие вела городская прокуратура Еревана. Думаю, тот факт, что за следствие отвечала городская, а не Генеральная прокуратура, сыграл определенную роль в том, что преступление осталось нераскрытым. И не просто, а последствия этого оказались смертельными по крайней мере для двух человек. Но об этом ниже.

Я уже писал, как в операционную, потеснив врачей, пришли следователи, чтобы допросить меня. Как оказалось, они увезли с собой в прокуратуру жену и всех моих друзей, которые были в больнице в тот вечер. Они провели там всю ночь, и утром снова приехали «болеть» за меня.

Следователи хозяйским шагом входили в палату, выпроваживали посетителей и начинали долгие и тягучие ежедневные допросы. О том, как я вышел из дому, и почему пошел именно этой дорогой. О том, почему мне казалось, что предмет, который подкатился мне под ноги, был похож на бутылку. О том, как выглядела спина убегавшего «киллера». И снова, и снова…

Их было много. Один из них, видимо, демонстрируя служебное рвение и собственную незаменимость, пришел ко мне, то есть к человеку, пережившему операцию на легком и у которого из легкого торчала трубка дренажа… больным гриппом и с высокой температурой. Если бы жена вовремя не проявила твердость и не выгнала его из палаты, его рвение могло плохо для меня кончиться.

Постепенно, из числа многих, приходивших ко мне, вырисовался тот самый следователь прокуратуры, который вел мое дело. Это был лысоватый, тихий, как мышка, простой и скромный ереванский парень тридцати-тридцати пяти лет. Мне казалось, что он глуповат и исполнителен, как обычный конторский служащий. Со мной он всегда был исключительно вежлив. Он был настолько безлик и сер, что я напрочь забыл, как его зовут. Поэтому он и будет фигурировать в этих заметках как безымянный «мой следователь».

Он приходил ко мне каждый день. Сначала в больницу, потом домой. Наши «беседы» продолжались часами. А потом, когда я уже засыпал от усталости, он начинал писать протокол: «На вопрос следователя о том, почему я, выйдя из дому, пошел этой дорогой, отвечаю…». Протоколы он писал казенными фразами, и когда я читал их, оказывалось, что то, что я рассказал, слегка искажено, немного, как бы, «подправлено», чуть-чуть не так. Но вскоре я вообще перестал читать, что он пишет.

Этот пещерный способ фиксировать сказанное на допросе меня нервировал. В начале двадцать первого века, вместо того, чтобы использовать видеокамеру или, на худой конец, диктофон, следователь записывал мои рассказы от руки на разлинованной бумаге. Это выглядело устаревшим и поэтому непрофессиональным. Видимо, законодательство Армении не признавало в качестве доказательства магнитофонные или видеозаписи. Но ведь это значит, что нужно менять законодательство, а не оставаться навсегда в девятнадцатом веке!

Следователю у меня нравилось. Он сидел за моим рабочим столом и маленькими глоточками прихлебывал кофе, который приносила моя жена. Чувствовалось, что он отдыхал от своего неуютного рабочего кабинета с пыльными пустыми столами и электроплиткой с оголенной спиралью. С течением времени я это понял и вел с ним разговоры о литературе и искусстве, об архитектуре Еревана и истории армянской музыки.

Эти экскурсы прерывались его вопросами о моих друзьях и соседях, о бывших и нынешних сослуживцах и просто о знакомых мне людях.

Потом оказывалось, что он не только беседовал со мной, а также навещал соседей, у которых спрашивал, например, о том, хорошо ли готовит моя жена. Какие фантастические версии выстраивались при этом в его голове, мне трудно представить, ибо я не берусь даже предположить на рациональном уровне, каким образом покушение на меня могло зависеть от того, как готовит моя жена.

Спустя некоторое время он стал интересоваться друзьями моих детей. Видимо, он отрабатывал версии, например, неудачливого ухажера моей дочери, который пытался таким образом отомстить ее отцу.

Потом наступила очередь моих студенческих лет, потом школьных…

Иррационального в работе моего следователя было больше чем достаточно. Так, например, я просил его вернуть мне мой паспорт, который был со мной в момент покушения, и туфли, почему-то изъятые прокуратурой. Насчет паспорта он лгал и изворачивался, как мог. Честно сказать, меня это мало беспокоило. Паспорт не пропадет, а пропадет – дадут новый. Правда, было немного жаль, потому что в этом паспорте стояли две печати, являющиеся большим раритетом. Они подтверждали, что я совершенно законным путем попал в 2001 году в Азербайджан, через аэропорт города Баку и таким же образом выбыл из этой страны. Паспортов с печатями Азербайджана в Армении всего-то, наверно, штук десять, не больше.

А про туфли он сказал, что отдал их на экспертизу, чтобы проверить, моя ли кровь запеклась на подошвах. Я до сих пор не могу понять, чья еще кровь могла там быть? Эта «экспертиза» продолжалась больше двух недель (как будто трудно было соскоблить кровь с подошвы, вернуть мне туфли, а ее проверять хоть месяц, хоть год). Но он говорил: «Мы должны работать профессионально и рассмотреть все возможности». А еще он говорил, что в республике мало специалистов, а те, что есть, заняты по горло. До поры до времени я терпел.

А туфли мне очень нравились. Я купил их в Москве и первый раз надел на свадьбу дочери. После этого я, можно сказать, их не снимал. Они были очень удобные и хорошие.

Наконец, мне это надоело. И когда следователь позвонил в очередной раз, я сказал, что не буду с ним разговаривать, пока мне не вернут паспорт и туфли. Случайно вышло так, что через полчаса после этого мне позвонили коллеги из оппозиционной газеты, чтобы справиться о моем состоянии. Я пожаловался на волокиту. И в следующем номере этой газеты появилась заметка, где, в частности, было сказано о паспорте и туфлях и о том, что я объявил следствию бойкот. Абсурд ситуации становился достоянием общественности.

В тот же день следователь принес мне паспорт. Оказывается, в правоохранительной системе ничего не исчезает, и можно найти все. Даже бесследно пропавшие вещи. Я выдержал характер и не стал разговаривать с ним. Через два дня он принес туфли. Они совсем не пострадали от взрыва, если не считать небольшой царапины.

Эти туфли были на мне, когда в начале апреля 2003 года я взял чемодан и вышел из дому, чтобы улететь в Лондон. Я ездил в них проводить журналистские тренинги на Балканах и в Центральной Азии, надел их, когда выступал в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке, и потом, во время демократического конгресса в Южной Африке…

Вернемся, однако, в ноябрь 2002 года, когда я медленно поправлялся от ранений. В один из дней ко мне пришли люди из МВД и сказали, что им удалось обнаружить видеосвидетельства, которые могут пролить свет на покушение. Оказалось, что видеокамера у дверей магазина «VIP-Service» на Московской действительно снимает всех прохожих. И в тот вечер она была включена.

Меня отвели в магазин и там показали кассету. Можно представить, с каким волнением шел я смотреть эти кадры. Оказалось, что пленка была столь плохого качества, что следователи не смогли узнать на ней даже меня – не говоря уж о возможном злоумышленнике.

Я себя узнал – по манере держать руки за спиной. В остальном это был смутный, трудно идентифицируемый силуэт. А еще я увидел, как через несколько секунд промелькнули ноги человека, который, очень быстро шел за мной. Я уверен, что это и был тот самый человек, который, догнав, бросил мне под ноги гранату. Но узнать его было невозможно.

Кое-какие – впрочем, несущественные – детали следователи раскопали, найдя человека, который пил минеральную воду у киоска, находившегося в нескольких метрах от места взрыва. Он рассказал, что тот молодой человек, который подкатил гранату мне под ноги, был одет во все черное (а мне почему-то казалось, что брюки на нем были светлыми) и воротник его куртки был поднят, словно он скрывал свое лицо.

Не густо.



Почему, как и кто?


Разные люди спрашивают: «Кто бросил в тебя гранату?» Боже мой, откуда мне знать? И если бы я знал, кто бросил гранату, разве бы этот человек гулял сегодня по Еревану? Не в том смысле, конечно, что я устроил бы вендетту, а потому что правоохранительные органы занялись бы им.

Мне говорят: «Странно, что тебя хотели убить». Да, странно, но за этой фразой я чувствую скрытое обвинение, дескать, объясни-ка нам эту странность, а мы посмотрим, верить тебе, или нет. Среди говоривших так был даже Майкл Оукс, какая-то шишка в Конгрессе США. При этом он смотрел мне в глаза с наглой усмешкой.

Это очень оскорбительно. В этом еще и обывательщина, от которой тошнит.

Действительно, ведь то, что случилось со мной, похоже на мечту обывателя, Акакия Акакиевича наших дней: сделать что-то такое, героическое, чтобы в результате этого, может быть, даже ранило, но не очень. И чтобы новый Башмачкин стал после ранения знаменитым, получил медаль «За отвагу на пожаре», и чтобы о нем писали газеты.

Когда я в первый раз после покушения появился на каком-то мероприятии, еще слабый и с трудом держась на ногах, подошел ко мне некий человек и, гнусненько улыбаясь, понес что-то вроде «хорошо, правда, что вас ранили не сильно, зато вы теперь такой знаменитый».

Боже мой, если бы этот человечек знал, как это тяжело, когда покушаются на твою жизнь. Меня загнали в угол, я был вынужден жить под постоянной угрозой смерти, а эти людишки завидовали мне, полагая, что я наслаждаюсь тем, что стал знаменит.

Если бы они знали, как вечер 22 октября 2002 года, ставший моим вторым днем рождения, одновременно и искалечил всю мою жизнь, сломал все, что я с таким трудом выстраивал в течение многих лет, лишил дома, любимой работы и выгнал с родины! Но им нет дела до таких «сложных материй». Они видят (или хотят видеть) лишь обывательщину: ранили, выжил, а теперь стал знаменитым и жирует себе на Западе!

Конечно, я много думал о том, почему, как, кто и за что покушался на мою жизнь. Многое продолжает оставаться для меня загадкой, но кое-что я смог систематизировать. И в первую очередь, это касается орудия и метода предполагаемого убийства.

Гранаты – и в первую очередь гранаты РГД-5, – которые некоторое время производились также и в Армении, применяются в нескольких стандартных ситуациях. Это, во-первых, взрывы в квартирах. Как правило, гранату забрасывают в окно. В случае квартирных взрывов обычно целью бывает запугать «на грани фола». То есть может случиться, что «объект» и его родные пострадают, но это не гарантируется, потому что в той комнате, куда попадет граната, может никого и не быть.

Как правило, это делается под утро, чтобы наделать много шума и, разбудив, напугать как можно больше людей, в том числе соседей. Так поступают криминалы. Известным примером политического запугивания является инцидент марта 2005 года, когда граната была брошена на балкон квартиры экс-министра иностранных дел Киргизии, известного оппозиционного лидера Розы Отунбаевой. Никто не пострадал, потому что из-за ремонта квартира была пуста.

Второй способ применения гранат – это взрывы в подъездах. Граната срабатывает от того, что кто-то открывает дверь заранее определенной квартиры. Именно таким образом за год до покушения на меня, 11 сентября 2001 года был убит советник премьер-министра Армении бизнесмен Гагик Погосян. Следствие продолжалось до мая 2002 года, после чего было закрыто. Убийца (или убийцы) не найдены.

Точно так же, как сообщалось, через две недели после «революции роз» в Тбилиси пытались убить или запугать зятя свергнутого Эдуарда Шеварднадзе. Взрывы в этом случае происходят утром, когда жертвы выходят из дома.

Третий способ – применение гранаты против машины. Их устанавливают либо в салоне, либо под кузовом. Граната взрывается, осколки пробивают мотор или бензобак, вслед за чем взрывается бензин. Этот способ многократно применялся в России, в том числе и против бизнесменов-выходцев из Армении.

Четвертый – взрыв в людном месте. Самым известным преступлением такого рода явилось провалившееся покушение на Джорджа Буша и Михаила Саакашвили в Тбилиси. 10 мая 2005 года некто Владимир Арутюнян бросил гранату РГД-5 в толпу, окружавшую трибуну, на которой находились президенты. Кстати, они были за бронированным стеклом, да и граната упала, как сообщалось, в 30-40 метрах от трибуны, то есть на расстоянии большем, чем разлет осколков у РГД-5, который составляет порядка 25 метров. Собственно, она и не взорвалась.

Подобное преступление было зафиксировано и в Ереване. 10 августа 2004 года 54-летний Маис Зограбян взорвал гранату в Интернет-кафе. Взрывом убило одного человека и тяжело ранило двоих, в том числе самого Зограбяна. Был еще один случай, когда 19 июля 2001 года некто пытался взорвать гранату на станции метро Шенгавит в Ереване. Во всех таких случаях преступление совершал неуравновешенный одиночка, движимый сильными эмоциями.

То, как было осуществлено покушение на меня, не укладывается ни в одну из названных схем. Что это может значить? Мне кажется, что, скорее всего, у злоумышленника что-то сорвалось. Если уж в качестве орудия убийства была выбрана граната, то логичным было бы ожидать, что он «настроит» ее на взрыв в подъезде.

Было несложно установить, да, собственно, многие и так знали, что я каждый вечер между 9 и 10 часами выходил из дому и – всегда одной и той же дорогой – шел в «Поплавок» пить кофе. Для меня это стало своеобразным ритуалом. Потом я возвращался домой.

Однако в тот вечер я дважды нарушил заведенный порядок. Во-первых, я вышел из дому как минимум на полчаса раньше обычного. И я прекрасно представляю себе ситуацию, как злоумышленник (так и хочется назвать его «киллер») пришел к подъезду загодя, чтобы перед моим уходом установить гранату, и вдруг увидел, что я уже выхожу из подъезда. Не зная, что делать, он заметался, а потом бросился меня догонять…

Это, конечно, версия. А факты – покушение не удалось, и человека, который бросил гранату, не нашли. Было ли покушение заказным – следствие уже никогда не скажет, потому что оно закрыто. Но я продолжаю надеяться.

Продолжение -- завтра.
Tags: Армения, журналистика, личное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 49 comments