Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Categories:

Как я стал журналистом

Наконец я закончил рассказ о том, как я стал журналистом. И поскольку было это в середине девяностых годов, я то и дело сбивался на заголовок "Журналистика середины девяностых".

Тяжелое было время.

Февраль 1994

Вы не замечали, что февраль – самый тяжелый месяц зимы? Когда он, наконец, наступает, кажется, что вот еще чуть-чуть, и начнется весна. И что до благословенного времени, когда сугробы сменит слякоть, а на кустах начнут набухать почки, осталось совсем немного. Тем более, что это самый короткий месяц года.

Ничего подобного. Когда зима добирается до февраля, оказывается, что до весны еще надо дожить. Причем жить надо в занудливом, вытягивающем все жилы холоде, когда кажется, что невозможно заставить себя раздеться, чтобы лечь спать или принять душ. Хотя для душа нужна горячая вода, которой не было. Так что я должен был написать не «принять душ», а «сполоснуться, поливая себя из ковшика». В Ереване это называлось «выкупаться одной рукой».

И каждый день в феврале надо заставить себя вылезти из-под теплого одеяла в спальне, где за ночь замерзала вода в стакане, колоть дрова (если они были), растапливать печку, чем-то завтракать… Дни тянутся, как резиновые, медленно и тяжело растягиваясь на часы, минуты, секунды. В Ереване февральское небо – низкое, серое, пасмурное. Голые ветки деревьев торчат прямо в это тяжелое небо, а в ветвях – вороны.

На платанах напротив здания оперы жили, наверно, сотни ворон. Они галдели, гадили на тротуар и на головы прохожих, вели себя по-хозяйски нагло и демонстративно презирали людей, хмуро и тяжело передвигавшихся там, внизу.

Кажется, что хорошо жилось в эти зимы лишь собакам и воронам. Ну, может, еще нескольким десяткам богатых людей. Хотя большая часть богачей предпочитала проводить зимы где-нибудь за границей.

Однако большинство тех, кто остался в Ереване, жили, прямо скажем, плохо. И особенно тяжело последний месяц зимы давался взрослым людям.

В феврале 1995 года у моего отца случился инфаркт.

Первый удар он перенес на ногах. Несколько дней ходил, чувствуя боль в груди, пока не отправился в больницу, откуда его не выпустили, прямым ходом отправив сразу же после кардиограммы в реанимацию.

Отцу было очень плохо. Два или три дня он балансировал на грани между жизнью и смертью. И, слава Богу, выкарабкался, выжил, и, казалось, потихоньку пошел на поправку. Но, естественно, он уже не мог руководить газетой. И когда мы, работники «Свободы», подавленные случившемся, собрались, чтобы обсудить ситуацию, коллеги как-то сразу предложили мне вместо отца редактировать газету до его выздоровления.

Так и получилось, что я – самый младший в редакции – стал ее руководителем. Но формально редактором оставался отец. Я был лишь «ответственным за номер». Сейчас я понимаю, как важно было для него знать, что он все еще главный, что он нужен и его возвращения ждут.

К моим ежедневным обязанностям прибавилась еще одна: я ходил в больницу и рассказывал отцу обо всем, что происходило в газете.

Он с жадностью слушал, давал указания, писал статьи и даже заказывал материалы. Было видно, что он никак не может отвлечься от работы, от газеты, действительно ставшей для него самым важным и любимым делом. Но время шло, а отец все еще был в больнице. За первым, февральским ударом последовал второй, в марте, потом почти сразу третий… И каждый раз его жизнь оказывалась под угрозой, и каждый раз от него требовались все большие и большие усилия, чтобы просто жить.

От того инфаркта отец так до конца и не оправился, хотя мы смогли отправить его лечиться в Москву, в «кремлевку», к тому самому Акчурину, который спустя пару лет прооперировал Ельцина.

Отца он отказался оперировать.

Март 1994 – январь 1995

В газету отец так и не вернулся. Мы, сохраняя ему верность, продолжали писать в каждом номере: «Главный редактор Владимир Григорян». Но он сделал главное: создал крепкий коллектив и поставил «Свободу» на рельсы, по которым она катилась уверенно, хоть и не всегда гладко. Мы крепко заняли нишу умеренного и стабильного оппозиционного издания, имели своих читателей, число которых росло медленно, но верно.

Именно это нас и погубило. И я сейчас расскажу, как.

Если помните, «Свобода» принадлежала «Объединению национального самоопределения». И была у этой партии газета на армянском, называвшаяся «Анкахутюн», что значит «Независимость». Так вот: мы процветали, а «Анкахутюн» чах и угасал прямо на глазах. Ее не покупали, тираж, соответственно, падал и, помнится, дошел уже до двух тысяч. А это – гибель для еженедельника, потому что такой тираж низводит периодическое издание до уровня стенгазеты. Или наоборот: если пишешь на уровне стенгазеты, тираж будет маленьким.

Как же получалось, что популярность «Анкахутюн» уменьшалась, как шагреневая кожа? Да просто руководство партии уделяло ей слишком много внимания, заставляло публиковать там длинные политические статьи-рассуждения, написанные малопонятным и скучным языком. Кроме того, в каждом номере там печатались материалы простынной длины, авторы которых пресно рассуждали на религиозные и нравственные темы. Статьи эти не читали, начальство раздражалось, меняло редакторов, а газета все равно маргинализировалась прямо на глазах.

И не могли партийные руководители понять, что лучшее, что могли они сделать для «Анкахутюн» – это не трогать ее. Вместо этого каждую неделю они собирались для обсуждения очередного номера.

«И снова наш партийный орган вонзил предательский кинжал в спину своей же организации», – восклицал один из боссов, потрясая перед глазами бедного редактора желтоватыми листами «Анкахутюн». Редактор бледнел, скукоживался и через некоторое время увольнялся. А газета чахла.

А мы – наоборот! И главным образом потому, что до поры до времени руководство ОНС соблюдало неписанный договор между ними и отцом: партии принадлежит первая полоса, возможно, вторая, и в редких случаях – третья. Все остальное – наше, и мы вольны распоряжаться оставшейся частью «Свободы». И хотя внутрипартийная цензура продолжала существовать, мы уже приноровились к ней и спокойно обходили все капканы, которые она могла расставить на нашем пути.

Нам помогало то обстоятельство, что большинство партийных лидеров плохо владело русским языком, и у них не хватало терпения вычитывать «Свободу» в поисках очередного кинжала, торчащего из партийной спины. В результате мы более или менее спокойно работали в рамках нашего профессионализма (буду с вами честен – не ахти какого), чувства вкуса и меры (которых, как я сейчас думаю, было больше, чем профессионализма).

Но боссы взялись за «Свободу», когда стало ясно, что газета «Анкахутюн» окончательно сникла. И было это осенью. Айрикян настоятельно требовал, чтобы мы переводили с армянского и публиковали пространные и скучные статьи-рассуждения. Мы не могли отказаться, и это вредило газете. Не знаю, будь отец главным редактором, смог ли бы он убедить Айрикяна не делать этого. Я не смог.

Пробалансировав так пару месяцев, я понял, что не смогу продолжать редактировать «Свободу», так как она теряла последние крупицы независимости, становясь такой же скучной, как «Анкахутюн».

И в январе 1995 года я уволился. Редактором стала Светлана Авакян. Она выпустила пару номеров «Свободы», после чего газету закрыли.

Я ушел в никуда. Другой работы у меня не было. Я потерял газету, которой отдал полтора года напряженной работы и насыщенной жизни. Но я приобрел профессию, которая кормит меня до сих пор, и окончательно влюбился в журналистику.

А это уже на всю жизнь.

Без работы я провел ровно два дня. На третий меня пригласили работать в совершенно иную журналистскую сферу, где я попал в общество энергичных и талантливых коллег. Но это уже другая история. Школа закончилась. Начались «университеты».



Часть первая "Как я стал журналистом" -- здесь

Часть вторая "Сентябрь 1993-февраль1994" -- здесь

Часть третья "Посетители" -- здесь

Часть четвертая "Дро" -- здесь
Tags: СМИ, воспоминания, журналистика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 28 comments