August 31st, 2010

50

Великий мультипликатор

Роб Саакянц, которому 30 августа исполнилось 60, был именно великим мультипликатором.

Для СССР восьмидесятых годов его мультфильмы были прорывом в другую жизнь, другую реальность, другое измерение. "Три синих-синих озера малинового цвета", "Ух ты, говорящая рыба", "Ишь ты, Масленица", "В синем море, в белой пене...", "Кто расскажет небылицу?" -- эти мультфиьлмы вспомнились мне сразу, сходу.

Он был мультипликатором от Бога. Он,  мыслил рисованными образами, его мультипликационные миры не имели границ. Творчество Саакянца первой половины восьмидесятых я бы поставил в ряд с самыми выдающимися авторами.

А здесь -- один из самых любимых моих мультфильмов -- "Кикос". Смотрите и получайте удовольствие.



50

Рассказ Игоря Сутягина о тюремной реформе

Очень интересная статья, написанная Игорем Сутягиным -- помните, это один из тех, кого обменяли на десятерых российских "шпионов". Сутягин -- бывший сотрудник института США и Канады, которому дали 15 лет за то, что он якобы передавал на Запад секретные сведения, полученные из открытой печати. 

Сутягин отсидел в России около 11 лет. И вот его рассказ о том, как работает реформа в тюрьмах.

Российская тюремная реформа: взгляд изнутри

Игорь Сутягин
для bbcrussian.com, Лондон
 

Учреждение ЯЧ-91/5 в городе Сарапуле, где я сидел в бывшем монастыре на Старцевой горе, прямо так и называлось официально: "Исправительная колония строгого режима № 5 для лиц, впервые совершивших особо тяжкие преступления".

Так что кое-где в России законы все же выполняли уже тогда.

Вскоре после моего освобождения, в середине августа, мы беседовали в студии Русской службы Би-би-си с Севой Новгородцевым о том, как Федеральная служба исполнения наказаний (ФСИН) России осуществляет программу разделения по разным колониям лиц, впервые осужденных, и тех, кто отбывает срока за колючей проволокой уже не в первый раз.

Сегодня я хочу дополнить тогдашний наш разговор, рассказав о том, как пресловутое "разделение классов" происходило на моих глазах в Архангельском управлении ФСИН.

 

По Салтыкову-Щедрину

Вообще-то в некоторых других управлениях ФСИН предписанное с 1996 года частью 2 статьи 80 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации раздельное содержание осужденных осуществляется давно.

Например, в Удмуртии, где я сидел в 2004-2005 годах до перевода в Архангельск, уже в то время благополучно существовали колонии для "первоходов", как называют впервые отбывающих наказание.

В Архангельске, по-видимому, просто очень хорошо знают творчество бывшего рязанского вице-губернатора Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, который как-то заметил, что "суровость российских законов компенсируется необязательностью их исполнения"

А в Архангельске, по-видимому, просто очень хорошо знают творчество бывшего рязанского вице-губернатора Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, который как-то заметил, что "суровость российских законов компенсируется необязательностью их исполнения".

Именно так относилось к Уголовно-исполнительному кодексу (УИК) Архангельское управление ФСИН в 2005 году, когда через Ижевск, Киров и Ярославль меня привезли туда из Удмуртии. Колонии в Архангельской области, несмотря на требования закона, продолжали оставаться смешанными: "первоходы" сидели вместе с рецидивистами-"второходами".

Однако какие-то внешние силы все-таки не давали архангельским тюремщикам жить до конца спокойно - и в конце июля 2007 года по нашему лагерю в поселке Пирсы на левом берегу Северной Двины прошла первая волна: администрация колонии предприняла попытку собрать "первоходов" в отдельные отряды.


Полностью читать -- здесь.
50

Первосентябрьское

Я всегда с особой ностальгией и любовью вспоминаю свои школьные годы. 

Нет, не те десять лет, когда я учился. А те восемь, когда преподавал. 

У меня был один, как я считаю, самый главный "учительский секрет". Когда меня спраливали, как это получается, что дети меня любят, я отвечал, что есть всего одна причина: я сам люблю детей. Причем всех, стараясь не выделять любимчиков. 

И еще: я был очень счастливым учителем, потому что меня всегда поддерживал директор. Как-то раз он пришел ко мне на урок, внимательно прослушал его, а потом мы заперлись у него в кабинете и еще целый урок проспорили о тех принципах и приемах, которые я применял на уроках. 

"Я против того, что вы делаете, -- сказал он, заканчивая разговор. -- Но у вас получается. Поэтому идите, и делайте так, как считаете нужным". 

Это была огромная поддержка. И я делал "то, что считал нужным", а он меня поддерживал и даже иногда выгораживал перед коллегами. А время тогда было смутное. Один из моих коллег учил с детьми "Отче наш" на армянском языке и считался большим патриотом. Другой читал с восьмиклассниками "Детскую Библию" и ходил в новаторах... 

Я не делал этого. Но и я тоже был с "завихрениями". Так, я довольно быстро отказался от сочинений по литературе, которые практически повально переписывались со шпаргалок, идущих, кажется, еще от сталинских времен. Зато мы писали диктанты, и мои ученики -- всегда подтверждали свои школьные оценки на вступительных экзаменах -- хоть с репетиторами, хоть без них. 

Мы писали творческие работы, которые потом читали и анализировали в классах. Я чрезвычайно горжусь тем, что на мои уроки по "Евгению Онегину" сходились все свободные учителя школы -- послушать. 

Но главное, что осталось у меня от тех лет -- дружба с теми, кто в те годы сидел за партами, глядя на меня (или куда-нибудь в окно, или на коленки соседней девочки...). Им сейчас больше лет, чем было мне, когда я был их учителем. 

И я до сих пор вздрагиваю, когда слышу: "Здравствуйте, Марк Владимирович!"