December 30th, 2009

50

Портреты

Эгине Абраамян



Эгине Абраамян почти сто лет. 

Она живет одна в небольшой квартире в "Доме художников" в центре Еревана. Ее квартира -- на последнем этаже, а это значит, что она из дому не выходит. 

Ее знают почти все армянские художники. Ведь она много десятилетий преподавала рисунок в Художественном институте.

У Эгине прекрасная память. Достаточно было мне назвать одного-двух художников моего поколения, как она немедленно рассказала, кто из них учился у нее, кто был хорошим студентом, а кто плохим. А ведь учились мы тридцать-тридцать пять лет назад. 

Но пришли мы к ней не для того, чтобы говорить об искусстве. Мы пришли послушать и записать ее рассказ о том, как ей удалось спастись во время геноцида. 

Эгине Абраамян рассказывала о своей семье. О том, как они жили в Карсе, как ее папа ушел и "сдался в плен туркам" в Эрзеруме, как ее дедушка был священником церкви Аракелоц, и как они с тетей и двоюродным дядей бежали через "волосяной мост". Он назывался так, потому что держался на волоске. 

Конечно, ведь в 1915 году Эгине была совсем девочкой, и ее воспоминания должны были быть детскими. Было немного странно слышать, как почти столетняя женщина вспоминала страшные эпизоды из детства: 

"... вдруг один [мужчина] пришел, высокий, хочет меня забрать. А я ногой топнула, говорю: «Я буду здесь стоять»! Он увидел, что я сопротивляюсь, взял меня в охапку и побежал дальше по дороге. Там стояли пустые казармы. Мы влезли в окно. Он меня вбросил через разбитое окно и ушел. Я смотрю: большая комната. В каждом углу группа [людей]. Окровавленные, грязными тряпками обмотанные… Я шла, осматриваясь, и постепенно нашла своих. Бабушки не было… Тетя… рука была у тети ранена.

Двоюродный брат моего отца – тоже рука [ранена]. Сидел так… пуля взывная… руку совсем [разворотило]. Все фаланги… вышли… и рука прямо до пола дошла… Наверно, удлинились пальцы… Все были в таком состоянии… Кто ранен, а кого не было. Не было, и все".

В ее воспоминаниях были тетя, дедушка, бабушка, соседская собака, куклы и книжки... И огромная трагедия. 

Я не впервые встречался с человеком, выжившим после резни 1915 года. Но, видимо, сейчас я сам иначе отнесся к ее рассказу. И меня на самом деле потрясло, что все в этом рассказе было конкретным, близким, "домашним". И от этого, наверно, еще более страшным. 

"Когда турки взяли город... Заходили по домам, забирали всех: женщин, мужчин... Мужчин убивали -- молодых.... Приехал сын брата моего дедушки (Эгине не может сразу перевести с армянского "двоюродный брат отца") из Кисловодска. Они туда переехали, когда бежали в первый раз, чтобы найти комнату и перевезти туда детей. И попал в плен. Его взяли... Несколько дней у них остался... От волнения он поседел. Турки проверяли, освобождали стариков. Смотрят, у него совсем седая голова... И отпустили. И нашего родственника тоже отпустили. А их когда отпускали -- раздевали. Что делать? Раздетым идти невозможно...

Там где их арестовали, был какой-то завод. Нитки там были. И они обмотали нитками все тело. Мы их не видели, потому что не пускали [детей]. Мы в заднйе комнате сидели, и даже во двор маленький не выходили..."

Дедушка увидел, что в городе уже невозможно оставаться. И тети тоже [этоувидели]. И нас устроил в американский детдом (...)

В детдоме тоже невесело было... Потом перевели нас в Гюмри, потому что взрослых всех взяли в Америку. Для работы. Нас осталось трое. Было пятеро [детей]. Одна [сестра] умерла, и брат мой младший, двоюродный, тоже умер... С бабушкой. Бабушке когда попала пуля в висок, у нее на руках был этот мальчик. Они вместе... вдвоем падали. И тоже он после этого долго не жил".

Она рассказывала все это старческим дрожащим голосом, сидя за покрытым клеенкой столом, сложив перед собой руки. А за окном громно звучала праздничная музыка.

Ереван справлял "День города".
50

Национализм. Цитата

"Говоря политическим языком, племенной национализм всегда настаивает на том, что "наш" народ окружен "целым миром врагов", он "один против всех", что есть фундаментальные различия между "нашим" народом и всеми остальными. Этот национализм заявляет, что "наш" народ уникален, индивидуален, несопоставим со всеми остальными и отрицает даже теоретическую возможность общности человечества, задолго до того, как его используют, чтобы уничтожить гуманность в человеке".

Ханна Арендт, "Происхождение тоталитаризма".
Hannah Arendt, "The Origins Of Totalitarianism", p.227