February 4th, 2008

50

Беспокойство

Полностью разделяю беспокойство некоторых френдов в связи с предвыборной ситуацией в Армении.  

Нынешнюю кампанию отличает накал политических страстей, выливающийся в разнообразные инциденты – реальные или, возможно, надуманные.
 
Новостные агентства сообщали о нападениях на штабы оппозиционеров (особенно часто в Ванадзоре), стрельбу у штабов кандидата от власти, блокировку митингов, и вот совсем свежее – смертельные угрозы в адрес одного из кандидатов.
 
Действительно это все происходит или только на «страницах прессы», но я не припомню, чтобы на выборах в Армении когда-либо говорилось о таком количестве инцидентов.
 
Конечно, это говорит о накале борьбы. Но ведь накал борьбы совершенно необязательно приводит к насилию! 

*   *   *

И еще – эмоциональное.
 
Судя по той информации, которая до меня доходит, предвыборная борьба в Армении вступает в очень интересную фазу. То есть установилось некое равновесие, когда не очень понятно, в какую сторону может сдвинуться ситуация.
 
Мне довольно трудно объяснить это, но во время предвыборной кампании наступает момент, напоминающий затишье перед бурей. Это когда ясно, что бури не миновать, когда тучи уже собрались на небе, но когда вдруг ветер затихает, в воздухе повисает странная тишина, свет становится каким-то янтарным и даже кажется, что трудно дышать.
 
СМИ продолжают свою работу, пропаганда идет вовсю, кандидаты разъезжают по стране и проводят свои митинги и встречи, но все это не может пробить то ощущение тишины, которое поглощает всю их суету.
 
Это период равновесия длится несколько дней, после чего нарушается и дальше уже остается «дожать» соперника или соперников.
 
Мне трудно вербализовать свои ощущения, перевести их в терминологическое поле политики, но когда я жил в Ереване, я прекрасно ощущал наступление этого периода. Он был у нас и в 1996, и в 1998, и в 2003 годах.
 
 
50

Февральское

В тот вечер был густой туман. Казалось, что если вытянуть руку, пальцы пропадут в молочной темноте -- почти осязаемой и почти густой. Уличные фонари (тогда еще были фонари) горели желтыми кругами, не освещая ничего кругом. 

Почему-то мы с подругой решили пойти выпить чаю с моим отцом. Мы шли по туманным улицам, и она скоро заблудилась, перестала понимать, где именно мы находимся – хотя мы были "всего-навсего" возле Дома композиторов. 

Отец мой любил, когда я вечерами приходил к нему пить чай, и обижался, когда пауза между чаепитиями затягивалась. А я, студент, был вечно занят какими-то своими делами и заботами, часто (что скрывать) имевшими отношение к противоположному полу. 

А жил мой отец в тот период один. Расставшись с очередной женой, он, кажется, был рад спокойствию и уединенности, которую, однако, с удовольствием нарушали многочисленные друзья. 

Жил он в знаменитом "Клондайке", где стене гостиной висели неизвестно откуда взявшиеся геликон и валторна и уютно глядел на гостей камин. А в уставленном книгами кабинете на полках стояла гипсовая копия головы Нефертити -- подарок директора Музея имени Пушкина Меркурова -- и на стене висела посмертная маска Пушкина -- одна из 12 оригинальных гипсовых отливок, которую он в свое время выменял на... пылесос. 

Были у него и другие диковинки, так, на полу, например, пылились китовые позвонок и ребро, а в шкафу за стеклом лежали высушенные морские звезды и ежи. 

Словом, у него было интересно. И ему нравилось, что я пришел к нему с этой девушкой, дочерью его старинного друга. Он и не скрывал этого, когда, появившись из тумана, мы ввалились к нему. 
 
Хоть мы и шли к отцу выпить чаю, помню, что пили мы вино. Нам было очень уютно беседовать на разные темы, сидя в полутемной гостиной у теплого камина и чувствуя, что за стеной – темно, туманно, сыро и противно. Да, я чуть не забыл самого важного – нас было четверо. Да-да, четверо, потому что у отца в гостях была молодая женщина, отношения с которой у него тогда были на романтическом этапе развития. Вскоре этот период закончился, они поженились и прожили вместе до самой смерти отца.
 
Не помню, о чем мы говорили. Но вдруг отец встал, принес из соседней комнаты лист бумаги с отпечатанным стихотворением. Это был Пастернак. И он прочел почти наизусть, лишь иногда заглядывая в этот листок.
 
Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
 
Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.
 
Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
 
На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.
 
И падали два башмачка
Со стуком на пол.
И воск слезами с ночника
На платье капал.
 
И все терялось в снежной мгле
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
 
На свечку дуло из угла,
И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.
 
Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
 
… Закончив, он спросил: «О чем это стихотворение?»
 
Мы что-то промямлили в ответ. 

Он посмотрел на нас троих и тихо сказал: «Это стихотворение о любви».