Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

О гитаре, авторской песне... И о многом другом

После того, как я "показал" фото тридцатилетней давности, где я с гитарой, оказалось, что надо объяснить мои взаимоотношения с этим инструментом, авторской песней и... И кое-чем другим.

Словом, под катом рассказ о том,

-- Как я научился играть на гитаре,
-- Как играли и пели мои друзья,
-- Как я открыл для себя бардов,

И чем это все кончилось.

Играть на гитаре я научился поздно – уже студентом.

 

Научил меня однокурсник – Самвел Зильфугарян, которого мы все называли Сос. Я даже помню, какая песня была первой, сыгранной мной на гитаре. Это была душераздирающе попсовая песенка середины семидесятых (если, конечно, слово «попса» подходит к музыке того времени). Английская «Save All Your Kisses» выиграла в 1976 году конкурс «Евровидение» и каким-то образом в тот же год докатилась до Еревана.

Играть на гитаре я начал в Дилижане, куда мы поехали большой студенческой компанией с несколькими палатками (разумеется, их было меньше, чем нужно) и почти полным отсутствием туристических навыков. Зато у нас была гитара, невероятное количество энтузиазма и полная уверенность в завтрашнем дне.

С этим багажом мы разместились на небольшой поляне в пятистах метрах от университетского летнего спортивного лагеря, чем вызвали там большой переполох. Переполох выразился в том, что заводилы лагеря, каждый вечер, распихав к десяти часам студентов по коттеджам, дружно приходили к нам – сидеть у костра, пить вино и петь песни под гитару.

Среди заводил были двое наших друзей: Самвел Мамиконян по прозвищу «Большой» (или просто «Больш») и его близкий друг и однокурсник Аркадий Гукасян. Да-да, тот самый, который потом стал президентом непризнанного Карабаха.

Самвел-Большой мог петь под гитару песни на русском и армянском языке. В его исполнении я впервые услышал ранние песни знаменитого армянского барда Рубена Ахвердяна (а тогда ведь и существовали только ранние его песни – мы все были молодыми в середине семидесятых), пел «Больш» и песни диссидента и рокера, полузапрещенного Артура Месчяна. Были в его репертуаре и народные армянские песни.

Мы с Сосом специализировались на английских песнях. Он играл, я пел.

Почему на английском? С Сосом все просто: в те годы он летом подрабатывал в туристическом лагере «Ласточка» на Севане, играя всякую поп-музыку на гитаре и клавишных. Это и определяло его репертуар, главным образом, потому, что «поп» тогда был преимущественно английским.

А я был выпускником английской школы, в старших классах увлекался роком, и для меня петь на английском языке было совершенно нормальным и естественным. Причем – тут я делаю страшное признание – я не любил Высоцкого. Галича и Окуджаву я просто не знал. О существовании Юлия Кима и других бардов я даже не догадывался. В мире ереванского подростка из английской школы их просто не было.

Высоцкого я не любил, потому что считал, что вокруг его имени слишком много моды, эпатажа, выпячивания, и это мешало мне оценить его по достоинству. Наверно, это чувство отторжения всего, что на данный момент является самым популярным, осталось во мне до сих пор. Я всегда был на пару шагов позади моды. Это касалось и фильмов, и музыки, и одежды… Причем, во многом, это было моим сознательным выбором. Мне нужно было время, возможность самостоятельно оценить новое, понять, в какое место в моем мире оно «сядет».

Но я отвлекся. Вернемся в середину семидесятых, когда мы все увлекались The Beatles. Для некоторых это была подлинная страсть. Хотя я и научился петь, подыгрывая себе на гитаре, несколько десятков их песен, до уровня истинного битломана я так и не поднялся.

«Вы тут веселитесь целый день, – говорил один из моих друзей Ашот, «настоящий» битломан, – а Пол Маккарти уже две недели назад диск выпустил. Представляете? У меня его еще нет!» Кажется, он с такой тоской говорил о диске Venus and Mars Are Alright Tonight. Прошла еще пара недель, и Ашот уже всех приветствовал строчкой из этого диска: «Oh! (потом нужно было сделать небольшую паузу) I feel like lettin’ go!»

До ашотовских высот, признаюсь, мне было далеко. Я скромно слушал магнитофонные записи Beatles и разучивал по слуху нравившиеся мне песни. А потом мы с Сосом играли их уже на двух гитарах и распевали к вящему удовольствию наших друзей.

И подруг, должен был бы я добавить, потому что Сос имел репутацию сердцееда. И совершенно оправданную. Он знал какие-то тайные пружины женского сердца и мог обезоружить приглянувшуюся ему девушку сразу – и безвозвратно. Сос мог, сидя в кафе, послать девушке за соседний столик записку с номером телефона. И она звонила! Вы представляете? Я сам как-то раз проиграл пари, когда он мне ее представил через пару дней. Честное слово, они до этого не были знакомы.

Но вернемся к гитаре. И к нашей компании, к которой вскоре присоединился Левон, попросту Левик, который умел играть на гобое. Правда, гобой нам был не нужен, так что Левик играл на дудочке. А когда дудочки под рукой не оказывалось, Левик тоже играл на гитаре, отбирая ее у одного из нас. Была у нас еще губная гармошка и инструмент, названия которого я не знаю: это такая помесь аккордеона и губной гармошки.

Мы один раз даже чуть на телевидении не выступили таким трио. В последний момент, правда, струхнули и отказались.

Песни бардов входили в мою жизнь постепенно. Сначала это были армянские барды. Я даже познакомился с «самим» Рубеном Ахвердяном. Был я знаком с еще одним, но поскольку мне не хочется вспоминать об этом знакомстве, перейду к русским. И, конечно, первым был Высоцкий. От неприятия я постепенно перешел к пониманию, а потом и восхищению. После этого настал этап анализа. К сожалению, он совпал с концом восьмидесятых – началом девяностых, когда нашими умами овладели задачи, далекие от анализа стихотворного текста.

Я успел составить конкорданс (это такой тип словаря) к его произведениям, сдать его в Машинный фонд русского языка, написал пару статей… Причем одна небольшая по объему статья была о картине мира Высоцкого. Мне до сих пор жаль, что я не продолжил эту тему и не сделал серьезного исследования.

И все. Но Высоцкий пробудил во мне интерес к бардовской песне, и я стал активнее слушать и читать все, что мог достать.

Галич, конечно, стал для меня откровением. Я уже знал многие его песни, когда в перестроечном СССР появился в продаже двойной альбом с частью «Литераторских мостков», с главами из «Поэмы о Сталине» и «Кадишем».

В то время, когда вышел этот альбом, я преподавал русскую литературу в школе. И упустить такой шанс я просто не мог. В результате мои школьники проводили сравнительный анализ «Тучи» Пушкина, «Тучек небесных» Лермонтова и «Облаков» Галича, восхищались вместе со мной прекрасным «С добрым утром, Бах, говорит Бог»…

Говорят, что любителей авторской песни можно разделить на три категории, что те, кому особенно нравятся песни Высоцкого, не могут с такой же теплотой относиться к Галичу или Окуджаве… и наоборот. Не знаю, так ли это, но я продолжаю оставаться поклонником Высоцкого и Галича, и так и не попал в число любителей творчества Окуджавы, хотя я и старался! Ничего, однако, не вышло. Хотя отдельные его вещи я ценю очень высоко: «Виноградную косточку в теплую землю зарою…», «Песенка о солдатских сапогах», «На фоне Пушкина снимается семейство»…

Ну и, конечно, особое, совершенно особое место у стихотворения «Полночь над Босфором». Оно о геноциде 1915 года:

«Полночь над Босфором. Время тишины.
Но в стамбульском мраке, что велик и нем,
крики моих предков преданных слышны...
Инч пити асем? Инч пити анем?»

(По-армянски это значит: «Что тут можно сказать? Что тут можно поделать?»)

Но все равно, Окуджава не стал «моим» бардом.

И – что интересно – я так и не стал играть произведений моих любимых бардов на гитаре и петь.

Собственно, к тому времени, когда я стал разбираться в творчестве «главных фигур», я уже постепенно переставал петь под гитару. Хотя стал учить новые вещи – блюзовые. Играл что-то из Эрика Клэптона, какие-то классические блюзы… Но это было где-то на периферии моей жизни: рубеж девяностых был так переполнен событиями, что было не до гитары: надо было кормить семью. Кроме того, я не совсем для себя ожиданно стал депутатом. И чтобы прокормить семью, я преподавал в школе, двух университетах, занимался «международными связями» в одном кооперативе, потом к этому добавилось замредакторство в газете… И все это давало мне 20-30 долларов в месяц. Семья реально кормилась с русско-английско-армянских переводов, которые я делал по ночам, под светом керосиновой лампы. Это если такие переводы были. А если не было… Я даже не хочу об этом вспоминать.

Какая уж тут гитара…

Компания наша распалась. Сос и Левик, тоже уже отцы семейств, занялись бизнесом, а потом уехали в Москву. Сос был успешным бизнесменом, а Левик не очень. Прошло несколько лет, и Сос трагически и необъяснимо погиб в Москве, а Левик уехал преподавать русский язык в немецкий Гармиш-Пантеркирхен (представляете, я могу это навание произнести без запинки).

В эти годы я перестал петь. Совсем. Голос куда-то «ушел». Мне не хотелось больше петь, и все.

Осталась лишь гитара, на которой я иногда бренчал. Правда, я попробовал реанимировать свое увлечение, купив гитару двенадцатиструнную. Но играл я на ней недолго. Несколько осколков гранаты, взорвавшейся у меня под ногами, засели в тыльной части левой руки, повредив сухожилие. Их вытащили, и спустя некоторое время сухожилие зажило. Но вместе с ранением ушла память пальцев. Знаете, это когда пальцы сами знают, что делать, и аккорды сами собой складываются в нужной последовательности. Так я забыл практически все, что умел играть. За исключением нескольких самых простых песен.

И я почти совсем перестал играть на гитаре. Почти, потому что иногда, если у нас обоих бывает настроение и время, мы музицируем: он играет на фортепиано, а я на гитаре. Но это бывает так редко…

Вернемся, однако, к авторской песне. С начала девяностых (то есть примерно с того времени, когда я перестал петь сам), она у меня связана с игрой «Что? Где? Когда?». Как? Да очень просто: на всех сборах игроков, к когорте которых я себя отношу, обязательно бывают вечера, когда за длинным столом собирались игроки, откуда ни возьмись появлялась гитара…

Так было, например, и в каком-то глухом муромском лесу, где в бывшем пионерском лагере проходили детские игры, куда я поехал в качестве тренера. Какого-то непонятного второго или третьего тренера гюмрийской команды, которая в том году стала победителем юношеского сезона «Брейн-ринга». И вот, днем и вечером старшеклассники играли в разные интеллектуальные игры, а мы, взрослые, следили, чтобы они не расползались, как тараканы. В целом, это удавалось. И в последний вечер, когда все интеллектуальные игры закончились, мы, взрослые, позволили себе расслабиться. Накрыли стол, достали гитару и спиртное, и…

Гитара, как водится, кочевала по столу, и в какой-то момент попала ко мне. Я что-то спел по-армянски, что-то по-английски (из Beatles, разумеется). Кажется, спел и по-русски. И тут, один из игроков (кажется, Федор АбрамОвич) томно сказал:

«Марик, а по-нашему ты можешь»? Из контекста было ясно, что он имел в виду иврит, или, на крайний случай, идиш.

«Нет, – честно сказал я, – не умею».

«Ты плохой патриот, Марик», – сказал Абрамович, грустно качая головой.

Зато как пели на идише игроки знаменитой одесской команды Виктора Мороховского супруги Морозовские! Ах, как они пели… А другой – самый известный – игрок этой команды Боря Бурда поет еще и свои собственные песни, потому что вообще известен как бард.

Он-то и привез мне в Ереван огромный набор бардовских песен. Было это осенью 2002 года, когда он приезжал играть в «Что? Где? Когда?» в Ереване, где один из телеканалов купил право на проведение игр. И меня пригласили помочь в качестве главного редактора. Мне, конечно, больше хотелось играть, но…

Боря «познакомил» меня с Мищуками. Я их иногда слушаю и сейчас. Особенно часто я слушал их песни в первый год жизни в Лондоне, когда мне было особенно трудно и тоскливо. «Я приеду домой, я приеду домой, знаменитый, как сто Магелланов…»

И наконец, последнее теплое событие в моей ереванской жизни тоже связано с авторской песней и «Что? Где? Когда?». Записывалась очередная серия игр. Я был еще очень слаб после ранения, ходил с палочкой, а за мной следили двое охранников. До эмиграции оставалось дней десять. И, несмотря на это состояние, мне приходилось работать наравне со всеми – то есть с утра до глубокой ночи. А когда закончилась запись первых четырех программ, поздним вечером мы отправились ко мне домой.

«Мы» – это несколько признанных звезд игры «Что? Где? Когда?» старших из которых я считаю своими приятелями (надеюсь, и они так считают), несколько армянских знатоков, и моя семья.

Как только мы вошли, «совисты» (то есть обладатели «Хрустальных сов») бросились к моей коллекции: «Такая сова есть у меня». «А такую я купил в Иерусалиме». «Ух ты, какая красивая» – и все в таком духе.

А потом мы сели за стол, Виктор Сиднев взял гитару, и… То, что было дальше, стало откровением не только для ереванских знатоков, но и для самих москвичей и петербуржцев: «Я никогда не слышал, чтобы Александр Абрамович так пел», – восхищенным шепотом сказал Михаил Мун между песнями. А Друзь (Александр Абрамович – это он) просто забыл на несколько часов, что он телезвезда первой величины и важный человек в Петербурге. Отключился от своих предвыборных забот и Витя Сиднев (его через пару месяцев избрали мэром г.Троицка Московской области).

Как жаль, что я от усталости и слабости не смог по достоинству оценить их пение. Конечно, я понимал, что происходит что-то совершенно необычное, но был так слаб, что у меня просто не хватало эмоций.

Тем вечером они открыли для меня творчество Александра Мирзаяна. Потом, в первый год лондонской жизни, я скачал из Интернета несколько его песен и с удовольствем слушал его «Выходит Мария, отвесив поклон» на стихи Хармса, шепотом повторял за ним слова Бродского: «Но ворюги мне милей, чем кровопийцы»…

Не знаю, будет ли в моей жизни когда-нибудь еще один такой вечер.

Прошло пять лет моей лондонской жизни. И на прошлой неделе мне сказали, что в Англии проводятся ежегодные фестивали русской авторской песни.

Не поехать ли?

Tags: воспоминания, друзья, музыка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 64 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →