Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Category:

20-летие

С начала карабахского движения прошло двадцать лет. Цифра кажется внушительной, но на самом деле это так немного. Но как много изменилось за эти годы. 

Выходя на первый карабахский митинг, мы не представляли еще, что он изменит нашу жизнь – отныне и навсегда. Тогда еще мы не знали, что буквально через несколько дней пройдут погромы в Сумгаите, через несколько месяцев будет землетрясение, в нашей жизни будут беженцы, блокада, война… Страна, в которой мы родились, распадется, и мы будем жить в новой, независимой Армении. 

Но 20 февраля все это казалось невозможным. 

Мы встретились с Самвелом Шахмурадяном и вместе пошли на оперную площадь. Тогда, кажется, она никак не называлась. Просто – оперная площадь. Самвел работал в Союзе писателей и каким-то образом узнал, что на площади должен состояться митинг, посвященный Карабаху. А еще он рассказал, что областной совет Карабаха принял решение о присоединении к Армении.
 
Все это было очень странно. Более чем странно. Советский орган – а принимает явно антисоветское решение! Помню, мы шли мимо решеток сада оперного театра, и толпа становилась все более и более насыщенной. Люди шли на площадь, я смотрел на них и думал: интересно, кто среди них гэбист? Кто идет на площадь для того, чтобы потом донести?
 
Когда мы подошли к ступенькам у входа в оперный зал, какие-то люди собирали там аппаратуру: устанавливали микрофон, усилители… И каково же было мое удивление, когда я увидел там Ашота Манучаряна, с которым мы были в приятельских отношениях уже больше десяти лет, и даже работали вместе. Мне почему-то помнится, что там был еще один мой сослуживец: Амбарцум Галстян, но мне говорили, что он присоединился к активистам позже.
 
Довольно скоро собралась большая толпа – тысяч пять. По тем временам это было очень много народу. Выступавшие говорили о том, как плохо живется карабахцам, как их притесняют просто потому, что они армяне. И как партийный руководитель Карабаха Борис Кеворков притесняет их. А еще, как он всеми силами пытался воспрепятствовать тому, чтобы состоялась сессия карабахского областного Совета.
 
Я выбрался из толпы через час после начала митинга. Люди стояли плотными рядами, слушали, затаив дыхание, многие женщины плакали.
 
О том, что армянам было неуютно жить в Карабахе, мы знали и раньше. От моих родственников, живших в Гадруте, много рассказывал Зорий Балаян, когда я сопровождал его в путешествии по Армении в 1978 году. А за несколько месяцев до февраля 1988 года Амбарцум Галстян принес на работу письмо Горбачеву в поддержку карабахских армян, и мы подписались под этим письмом. Всего подписей тогда было собрано несколько десятков тысяч.
 
Карабахское движение ворвалось в мою жизнь. Собственно, оно ворвалось в жизнь всех ереванцев, всех жителей Армении. Помню, как возмущались мы, когда московский чин (кажется, это был Долгих), выступая из Еревана по центральному телевидению, назвал огромный, более чем стотысячный митинг «кучкой экстремистов». Митинги шли по нарастающей, а я попал в больницу – обострилась язва.
 
И как обухом по голове ударило сообщение из Сумгаита. Это было сообщение западных радиостанций – не помню, Голоса Америки или Би-би-си. Советские СМИ молчали. Это была не просто трагедия – был шок. Армения окаменела. Мы не могли понять, как могло такое произойти в советской стране, в эпоху перестройки! Как можно было, чтобы ответом на наши митинги под лозунгами «Ленин-партия-Горбачев» стали погромы и убийства…
 
Романтический период карабахских митингов закончился. Началась борьба.
 
В 1988 году я дописывал диссертацию. Делал я это, главным образом, на работе, потому что делать было нечего – мы с коллегой работали ровно час в день, с утра, и это оставляло свободным весь остальной рабочий день. Амбарцум Галстян, сидевший с нами в одной комнате (или это мы с ним сидели в одной комнате?), часто собирал у себя друзей, с которыми говорил о Карабахе, о движении, о тактике проведения митингов… Так часть диссертации была написана во время собраний группы единомышленников, которые спустя несколько месяцев стали Комитетом «Карабах».
 
Они же собирались в рабочей комнате Самвела Шахмурадяна, а иногда у моего дяди, художника Саркиса Мурадяна.
 
Сейчас это время принято называть «национальным возрождением» или «национальным пробуждением». И действительно. Вдруг мы, армяне, поняли, что мы едины. Почувствовали, что нас объединяет один, общий для всех символ: Карабах. Слово «миацум», объединение, понимали без перевода и русские, и американцы, и французы. Армения вдруг попала на карту мира – сама, без России, без СССР – самостоятельно.
 
Вдруг появились трехцветные флаги и флажки. И мои племянники стали маршировать по дому, скандируя «я-я-гунг», что значило «е-ра-гуйн», то есть «триколор».
 
Все казалось простым. Мы искренне недоумевали: почему Москва не принимает такого логичного и простого решения: восстановить историческую справедливость и отдать, вернуть Карабах Армении! Почему нас, весь армянский народ, называют «экстремистами»? Почему все так ополчились против нас?
 
А Комитет «Карабах» продолжал свои митинги. А так как советские СМИ ничего не сообщали о происходящем в республике, появилось понятие «информационный митинг», когда «комитетчики» рассказывали о последних новостях.
 
С тех пор прошло целых двадцать лет. Нет уже с нами Амбарцума Галстяна, который стал мэром Еревана, ушел в отставку, занялся бизнесом и был убит у своего подъезда. Нет и Самвела Шахмурадяна, ставшего депутатом армняского парламента и погибшего на войне. Нет Саркиса Мурадяна... 

А вчерашние соратники ведут непримиримую борьбу друг с другом.
Tags: Армения, Карабах, воспоминания
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 171 comments