Марк Григорян (markgrigorian) wrote,
Марк Григорян
markgrigorian

Categories:

Находка

Набрел в  интернете на несколько отрывков, написанных талантливым армянским журналистом Сергеем Арустамяном. 

Мне довелось около года быть редактором Арустамяна. Хотя "редактор" -- слишком громко сказано. Сергей Борисович очень придирчиво относится к своим текстам, и без его согласия нельзя было тронуть ни запятой, ни даже точечки. 

Было это в середине девяностых. Я работал заместителем главного редактора ереванской газеты "Свобода". Эту газету выпускала партия под названием "Национальное самоопределение". Во главе партии был и до сих пор остается Паруйр Айрикян. Но если тогда Айрикян, бывший советский диссидент, почти 18 лет проведший в тюрьмах и лагерях, был фигурой значимой, то сейчас его аура изрядно поблекла. 

Главных редактором "Свободы" был мой отец. У него была договоренность с Айрикяном о том, что партия в газетные дела особенно не вмешивается. И это было прекрасно, потому что мы могли работать спокойно и независимо. Хочу верить, что отчасти и поэтому наша газета пользовалась успехом: тиражи постоянно росли, "Свободу", выходившую по средам раскупали довольно быстро.

Отец пригласил Сергея Арустамяна в качестве автора. Раз или два раза в неделю Арустамян появлялся в редакции. Огромный, ростом, кажется, даже за два метра, с большой седой шевелюрой, Арустамян приходил к нам, подсаживался к печке (отопления в те годы не было нигде, и у нас в редакции стояла дровяная печка -- ею мы и обогревались), ему наливали чаю, и он доставал очередную аккуратно отпечатанную на машинке статью. 

Статьи его были всегда написаны ярким языком, образы бывали четкими, яснымию понятными и выпуклыми. Помню, что читатели публицистику Арустамяна ждали, а некоторые даже собирали номера газеты с его статьями. 

Как-то раз один из партийных руководителей среднего звена сделал Арустамяну замечание о том, что, дескать, его публицистика не вполне отвечает партийной линии. Он ни слова не сказал этому функционеру, подошел ко мне и очень вежливо попросил вернуть ему только что сданную статью. "Я лучше опубликую ее где-нибудь в другой газете". 

Скандал был серьезным. Партийные лидеры потом извинялись перед ним. 

В феврале 1994 года у моего отца случился инфаркт. Собственно, он после этого инфаркта так до конца и не оправился, хотя лечился потом у того самого врача, который делал операцию Ельцину. Отцу делать шунтирование Акчурин отказался. 

Я остался редактором газеты. Сергей Борисович исправно приходил в редакцию в "свои" дни и приносил блестящие публицистические статьи. 

Мне до сих пор стыдно, какие низкие гонорары мы ему платили. Но нашей вины в этом не было -- газета была нищей. 

Под катом -- несколько отрывков из воспоминаний Арустамяна они о репрессиях тридцатых годов, о человеке, "убившем в тюрьме Чаренца" (Чаренц -- это выдающийся армянский поэт начала XX века), о Ваграме Читуни (я был знаком с его сыном, Виктором, проректором ереванского института имени Брюсова, и даже немного, совсем немного работал вместе с ним)... 

8-го сентября 1937 года Сталин подписал письмо, которое было направлено Бюро Центрального Комитета Коммунистической партии Армении. В нем говорилось:
 
“Правительство СССР и ЦК ВКП(б) считает, что дела в Армении — как хозяйственные, так и партийные и культурные — идут из рук вон плохо. Сельское хозяйство развалено, строящиеся промышленные предприятия в застое. Деньги отпущены правительством, согласно требованию ЦК КП(б) Армении, а куда идут деньги, трудно сказать; культурное строительство хромает, а партийная работа вновь получила крен в сторону от партийной линии, троцкисты и прочие антипартийные элементы не встречают должного отпора со стороны партийного руководства Армении. Последние события, в связи с “самоубийством” Тер-Габриеляна, отражают как в фокусе весь тот максимум гнилья и разложения, которые подводят итог состоянию партийных и советских организаций в Армении. Трудно представить, что Тер-Габриелян выбросился в окно, это совершенно не совместимо с его боязливой и расчетливой натурой. Скорее всего его выбросили и закрыли ему глотку, чтобы он не мог разоблачить врагов советской власти. Довольно странно, что руководство Армении не сочло нужным сообщить об этом СНК СССР или ЦК ВКП(б). Хотели, видимо, скрыть этот вопиющий факт и наивно предполагали, что удастся скрыть.
 
ЦК ВКП(б) и СНК СССР не могут допустить, чтобы враги армянского народа гуляли свободно в Армении, вредили народному хозяйству и разоряли крестьянство, рабочий класс.
 
ЦК ВКП(б) и СНК СССР не могут допустить, чтобы покровители врагов армянского народа прятали от народа язвы руководства и для сокрытия этих язв выдавали убийство врага народа, взявшегося разоблачить оставшихся на свободе врагов народа, за “самоубийство”.
 
В качестве первой меры ЦК ВКП(б) и СНК СССР постановили арестовать Мугдуси и Голуяна, которые не могут не нести прямой ответственности за все вскрывшиеся безобразия.
 
Ответственность падает, само собой, и на первого секретаря ЦК КП(б) Армении, в связи с чем и командируется представитель ЦК ВКП(б) тов.Маленков для расследования на месте”.
 
-Что с тобой, Липо? — вскрикнула сестра моя Тамара, открыв дверь и увидев еле стоящего на ногах мужчину. — Что с тобой?
 
Говорил он с трудом, несвязно, по лихорадочно блестевшим глазам и смертельно бледному лицу можно было понять, что он испытал тяжелое нервное потрясение.
 
— Тамара, — наконец вымолвил он, — там, в лагерях, семнадцать лет я ждал минуты, когда встречу этого мерзавца. Я поклялся, что если встречу — убью. А сегодня, десять минут назад, встретил, но он ускользнул от меня. Как же теперь жить?
 
— Липо, — снова спросила Тамара, — что случилось, кого ты встретил?
 
Липо — это друг моей старшей сестры, в тридцать восьмом бывший первым секретарем Ереванского горкома партии, отсидевший в сталинских концентрационных лагерях и недавно вернувшийся из ссылки. После освобождения он часто приходил к Тамаре. Каждый приход его — это новый рассказ о судьбах знакомых людей, пропавших без вести, исчезнувших в далеких сибирских лагерях...
 
— Ты не поверишь, Тамара, но я встретил того, кто убил Чаренца. О Чаренце говорят всякое. Его, мол, расстреляли, что умер он в тюрьме от наркотиков. Все это ложь, Чаренца убили на моих глазах. Взобравшись на подоконник, он кричал, что его, армянского поэта, бьют... Тюремщики стащили Чаренца с подоконника, выволокли на середину камеры, а в камере той было человек двадцать, и тот, которого я увидел в троллейбусе, стал бить его. Чаренц уткнулся лицом в пол, прикрыл голову руками, но палачу удавалось наносить ему удары подкованным сапогом прямо в лицо, в незащищенные места. И в этот последний раз он ударил Чаренца сапогом в затылок. Чаренц дернулся, а затем вытянулся и затих. Навсегда.
 
Я с Чаренцем сидел в одной камере. Это было нечто вроде ритуала. Его били каждый день. И всегда один и тот же палач.
 
Сидя за столом, Липарит рассказывал о Чаренце. Когда он поднял голову, я увидел, что в глазах у него стояли слезы.
 
— Я ехал к тебе, Тамара. Открылась задняя дверь, поднялся в троллейбус, народу в нем было битком. У передней двери я увидел мужчину, внимательно смотревшего на меня и, как я понял, пытавшегося что-то вспомнить. Мне его лицо тоже показалось знакомым. Мы вспомнили друг друга одновременно. Я вспомнил, что это палач, который убил Чаренца, он вспомнил, что я был в камере, когда он убивал. Я попытался протиснуться к передней двери. А она вдруг открылась — остановка. Он спрыгнул и... был таков. Как же мне теперь жить, а, Тамара?
 
Я слушал Липарита Барсегяна не дыша. Он рассказывал страшные истории о житье-бытье в сибирских лагерях, называл имена людей, которые для нас, армян, были вождями, — Григор Ханджян, Ашот Ованнисян...
 
— А Григория Артемьевича вы знали? — спросил я.
 
Григория Арутюнова, первого секретаря ЦК КП Армении, Липарит знал близко. И в тот предпоследний перед арестом день, вечером, как это бывало всегда, он позвонил ему и попросил прийти. Прийти, чтобы поиграть в бильярд. Первый жил в правительственной резиденции — в доме, что напротив знаменитого “пончиканоца”. Когда Липариту открыли дверь, Григорий Артемьевич с кем-то говорил по телефону. До него долетела фраза: “Хорошо, Лаврентий Павлович...” Барсегян понял, что Первый говорил с Берия...
 
В тот вечер игры в бильярд не было. Арутюнов после долгого молчания только и смог сказать:
 
— Ты извини, Липарит. Играть не будем. Ты лучше иди домой. Поговорим завтра...
 
Горком партии располагался на первом этаже нынешнего Дома правительства. На втором или третьем был Центральный Комитет.
 
Стояло жаркое лето, и даже утром нечем было дышать. В белой безрукавке первый секретарь горкома явился на работу. Не успел он зайти в кабинет, как раздался телефонный звонок. Это был Арутюнов.
 
— Липарит, поднимись ко мне...
 
Войдя в кабинет к Первому, Барсегян обратил внимание, что за приставным столиком сидит известный по тем временам борец с “врагами народа” чекист Медведев. Григорий Артемьевич сидел за письменным столом, низко опустив голову. Барсегян протянул ему руку, но она повисла в воздухе...
 
— Гад несчастный, ты еще здороваешься? — прорычал Медведев.
 
— Кто вам дал право так говорить со мной?
 
Но... в комнату вошли еще два чекиста, и тут же на руках Барсегяна щелкнули “браслеты”.
 
Его завели в рабочий кабинет Первого. Оттуда на лифте спустили к арке, над которой башенные часы. Там уже стоял “черный ворон”...
 
Подвалы КГБ были тогда на улице Пушкина в здании, где сейчас находится Управление по чрезвычайным ситуациям. Липарита спустили в подвал, подвели к железной двери и затолкнули в камеру предварительного заключения. Стражник ударил его в шею, и он растянулся на цементном полу...
 
Сперва ему показалось, что он один в камере. Но вдруг рядом раздался стон. И когда его глаза привыкли к темноте, он увидел ползущего к нему человека. Тот еле двигался, но дополз до Липарита, прижался лицом к его ногам и прошептал:
 
— Что Липо, и до тебя добрались?
 
Первая мысль, застучавшая в голове, — провокатор. Подброшенный к нему, чтобы что-то выведать.
 
— Я тебя не знаю, и ты со мной не разговаривай, — бросил Липарит. — Ты провокатор.
 
— Липо, — простонал человек, — я Ваграм Читуни...
 
Барсегян нагнулся и вгляделся в зека. Узнать в нем Читуни было невозможно. Лицо залито кровью. Куски разорванного мяса свисают со щек. Не говорит, а шамкает — выбиты зубы.
 
— Я Читуни, Липо. Если выйдешь, найди моих — жену, сына...
 
Барсегян хорошо знал коммуниста Ваграма Читуни, честнейшего человека, порядочного, умного, занимавшего ответственную должность. А сейчас он его не узнал.
 
— Хорошо, Ваграм, — сказал он, — я постараюсь.
 
Через день-другой Читуни расстреляли.
 
В темном подвале Липарит остался один, но вскоре и за ним пришли. Он думал, что поведут на расстрел, а его посадили в товарняк и увезли в Москву.
 
— Вас тоже били? — спросил я Барсегяна.
 
Он вдруг замкнулся, а я сидел и ждал ответа.
 
— Если, — задумчиво произнес он, — кто-то скажет, что его не били, потому что он не позволил, — этому не надо верить. Били всех, невзирая ни на что. Потому что было указание самого вождя — бить всех “врагов народа”, ибо только так можно добиться у них признания.
 
Барсегян рассказал о Ст.Косиоре, бывшем еще недавно членом Политбюро ЦК ВКП(б), генеральном секретаре ЦК Украины. Косиора, “агента всех империалистических разведок” и отъявленного “врага народа”, на допрос уводили каждый день. Каждый день его избивали до полусмерти, а потом бросали в камеру. Липариту Барсегяну “посчастливилось” несколько недель прожить в обществе бывшего партийного вельможи. Когда того заводили в кабинет следователя, он вырывался из рук охраны и тут же лез под стол. Плакал, рыдал, просил:
 
— Умоляю, я буду отвечать отсюда.
 
Я не только слушал Барсегяна, но в тот день и сам ему рассказал о сыне Ваграма Читуни — Викторе, с которым учился на русском отделении филологического факультета Ергосунта. Виктор почти не помнил ни отца, ни матери. Отца расстреляли, когда ему было годика три-четыре, и тогда же сослали в Сибирь мать. Он рос у знакомых и в приютах. Был уже студентом четвертого курса, когда вдруг получил известие о том, что мать его освобождена, поселилась в Кировакане, в Ереван ей приезжать запрещено. У него было письмецо, в котором была одна просьба: если Виктор может, пусть приедет в Кировакан. И еще адрес дома, в котором она снимала комнатушку. Конечно же, он поедет к маме. Но у него не было денег на железнодорожный билет. Их собрали друзья-студенты.
 
Виктор поехал в Кировакан. Он нашел дом, постучался в дверь, но никто ему не открыл. Незадолго до прихода сына мать его повесилась. Он увидел опрокинутый стул и ее.
 
На столе была записка. Смысл ее был таков: у меня хватило сил, Виктор, просидеть шестнадцать лет, потому что я думала, что в чем-то провинилась. Но сейчас, когда я реабилитирована и мне сказали, что я никогда не была виновата, жить я не смогу. Больше всего на свете там, в Сибири, я думала о тебе, Виктор, но сейчас, когда я знаю, что ты едешь ко мне, поняла, что у меня не хватит сил увидеть тебя... Прощай, сынок. Прости... 

Эти отрывки были опубликованы в одной ереванской газете 7 июля прошлого года, когда Сергею Борисовичу исполнялось 80 лет.

 
Tags: воспоминания, журналистика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 42 comments