Когда я окончил четвертый курс университета, меня вдруг пригласили стать директором пионерского лагеря. Лагерь этот был прямо в моем дворе, и я согласился. Тем более, что мне за это должны были платить самую реальную зарплату.

 

И, представьте, заплатили.

 

А когда я взял деньги, то вопрос, что с ними делать, встал во всей своей полноте. И было это вечером. Часам к десяти мне в голову ударила идея: а не поехать ли мне в Михайловское?

 

Да, да, именно в то самое Михайловское, где Пушкин провел два года в ссылке, где он влюблялся в сестер Вульф (а также их кузину Керн), где он узнал о казни декабристов и принимал в гостях Пущина. Там находился, а может, находится и сейчас, Пушкинский заповедник. Да, да, именно тот самый, о котором Довлатов написал свою замечательную повесть «Заповедник».

 

Довлатова, конечно, я тогда не читал. Но в Михайловском, представьте, я уже бывал. Мы были там большим армянским табором, когда я учился в седьмом классе. Предводительствовали табором мой отец и его кузина, а с ними было четверо детей: по двое с каждой стороны. При этом отца все воспринимали, как дедушку, его кузину «держали» за его дочь, а нас, громко говорящую на непонятном языке компанию подростков, за его внуков.

 

Но я отвлекся.

 

Итак, вечером я решил поехать в Михайловское, маршрут, можно сказать, лежал на столе: Ленинград -Пушкинские горы (это бывшие и, кажется, нынешние Святые горы)-Псков-Ленинград-Ереван. Была и вариация: если не смогу купить билеты на самолет Ереван-Ленинград, то поеду в Москву, там сяду на поезд и доберусь до Ленинграда.

 

Но в кассе аэропорта я с легкостью купил билет, и через несколько часов был в Ленинграде. Прошла пара дней, и я сел в ночной автобус, который к шести утра доставил меня на автостанцию Пушкинских (бывш. Святых) год.

 

Я вышел. Было зябко, хотелось спать, и к тому же меня окружал густой туман. А спать было негде. Я же ехал совершенно, что называется, наобум Лазаря, по-студенчески, надеясь, что смогу снять где-нибудь комнату или угол, и вообще, отсутствие «привязки на местности» давало мне ощущение свободы, независимости и внутренней раскованности.

 

Но шесть часов утра – это слишком рано, а чувство раскованности слегка подавлялось желанием поспать. И для того, чтобы убить немного времени, я пошел, куда глаза глядят. То есть в непроходимый туман. Видимо, все-таки у меня есть пространственная интуиция, потому что спустя некоторое время я буквально наткнулся на туристическую базу. И она уже работала. Мало того, когда я сказал, что хочу у них пожить несколько дней, мне ответили: «Вам как, только спать, или с питанием?»

 

«С питанием», – ответил я и немедленно вселился в какую-то комнату, где кроме меня жил пенсионер из Мурманска и какой-то парень из Батуми.

 

В первые день-два я чувствовал себя очень неловко. Я то и дело ловил на себе какие-то косые взгляды, мне все время казалось, что окружающие меня люди о чем-то шепчутся, а когда я на них смотрю, нарочито отворачиваются и замолкают.

 

Естественно, меня это беспокоило и нервировало. Я то и дело проверял, не расстегнута ли у меня ширинка. Представьте, каждый раз оказывалось, что она в порядке. И сорочка у меня не вываливалась из брюк, и с носками все было в порядке. Почему же все так на меня смотрят?

 

Тут, видимо, надо описать, как я выглядел. Если коротко, то точно так же, как и многие советские студенты. Довольно длинные волнистые волосы, бакенбарды до мочек ушей (как тогда было модно). Носил я светлые сорочки, джинсы, не любил (и сейчас не люблю) пиджаков. А еще у меня был модный плащ. В Михайловском было дождливо, и я почти не снимал его. А еще у меня была привычка носить плащ, накинув на плечи, не вдевая рук в рукава.

 

Так я и ходил по «Пушкинскому заповеднику», прилежно посещал музеи, никогда не слушая экскурсоводов, так как полагал, что знаю Пушкина совсем не хуже них.

 

И вот настало время посещения собственно Михайловского. Когда я добрался до барского дома, у дверей сидела традиционная старушка-контролер. Она читала «Иностранную литературу». Это меня потрясло: ведь обычно контролерами были бабушки, которых, кажется, ничего не интересует, кроме как поворчать на посетителей, а тут – «Иностранка»!

 

Я подошел к ней и спросил: «Скажите, а надо билет прокупать»?

 

Она отложила журнал, посмотрела на меня поверх очков, потом всплеснула руками: «Боже мой, как похож-то!... Проходи, так проходи, бесплатно».

 

И это объяснило все. Оказывается, все эти косые взгляды и шепотки были потому, что, напичканные Пушкиным, туристы усматривали во мне схожесть с ним.

 

Но, что самое интересное, еще много лет после этого мне самые разные люди говорили, что я внешне похож на него.

 

А когда я работал учителем литературы в школе имени Пушкина, ученики усматривали схожесть между огромным портретом писателя и своим учителем. Иногда они даже говорили мне об этом.